Кажется, Отто Вейнингеру принадлежит мысль о том, что наиболее одарённые личности всегда погружены в своё прошлое - в переживания детства, ранней юности, первой молодости, и это перманентное погружение в наиболее глубинные пласты собственных воспоминаний составляет для таких - одарённых - людей основную и постоянную их рефлексию; если это действительно так, то я - из числа одарённых, тем более что другими талантами виртуальный товарищ Бог меня обошел - никак не отметил, никак не выделил, а честно признаться себе в том, что ты зауряден - это ведь, как ни крути, по силам не каждому, - "мы все глядим в Наполеоны", как сказал кто-то из несомненно великих; ну, а если серьёзно... если серьёзно, то, оглядываясь назад - всматриваясь в минувшее, я снова и снова переживаю то, что было со мной когда-то: оглядываясь назад, шелестя страницами пролетевших лет, всматриваясь в голубеющую дымку прошлого, я снова вижу себя то наивным, ещё ничего не знающим, но уже что-то чувствующим мальчиком, то зримо вижу себя голенастым подростком, вопрошающе запрокинувшим лицо в звёздное июльское небо, то не менее отчетливо вижу себя безусым юнцом, в темноте своей комнаты задыхающимся на предательски скрипящей кровати от безответной - тайной - любви к однокласснику... и, вспоминая то сокровенное, что было в моей жизни, я снова - снова и снова! - переживаю то, что однажды со мной уже случилось, уже произошло на этом свете... "на этом" - как будто есть другой, - всё уже было: детство, отрочество, юность... первые открытия, первые ощущения, первые юные радости, первые горькие утраты - всё это прожито, унесено ветром времени, и всё это повторить - пережить сызнова - теперь, по прошествии лет, можно, наверное, только так - вспоминая...
И я - вспоминаю: словно в калейдоскопе, где один причудливый узор непредсказуемо сменяется другим, из глубин моей памяти хаотично возникают мгновения собственной - и не только собственной - жизни; иногда эти мгновения статичны, и тогда они подобны черно-белым фотографиям, на которых отсутствуют звуки и запахи, а иногда мгновения, озарившие память, начинают обрастать деталями - они трансформируются в целые эпизоды, и тогда я отчетливо различаю голоса и запахи, оттенки цветов, интонации, выражения глаз, шевеление губ... всё, что происходило со мной, было, конечно же, вполне банально, вполне тривиально, и вместе с тем - всё это неповторимо, как неповторима всякая человеческая жизнь: вот - мы стоим на весеннем ветру, уже влюблённые друг в друга, но оба ещё не понимающие, что наша взаимная мальчишеская симпатия есть ни что иное, как самая настоящая любовь, - мы стоим на весеннем ветру, говорим о чём-то пустом, несущественном, совершенно неважном, говорим, неотрывно глядя в глаза друг друга, говорим, не зная, что делать с нахлынувшим притяжением; веселый ветер, подхватывая наши слова, тут же уносит их прочь - слова наши исчезают в весенних сумерках, и нам уже не о чем говорить, все наши слова ничего не значат, все пустые слова уже сказаны, а мы всё говорим, говорим и говорим, стоя на весеннем ветру, и - никак не можем наговориться...
Вот - я на юге, в гостях у бабушки, - приехавшие на уборку урожая солдаты, молодые весёлые парни, покинувшие казармы, разгружают на запасном пути железнодорожной станции свои бортовые машины, и мы, мальчишки, крутимся тут же - выпрашиваем у солдат звездочки, значки и вообще всё-всё, что так или иначе связано с армией; я не умею просить - у меня всего одна звездочка, я крепко сжимаю её в кулаке, со скрытой завистью глядя на своих более удачливых друзей, и вдруг... вдруг - счастье: один из солдат, к которому подхожу я несмело, неуверенно, не особо надеясь на удачу, неожиданно надевает на мою вихрастую голову свою выгоревшую, потом пахнущую пилотку и, весело глядя мне в глаза, шутливо хлопает меня по заднице: "Носи, пацан!", - его тёплая раскрытая ладонь, обтекаемо впечатываясь ниже спины, на секунду задерживается на моих упругих пацанячих булочках, но этой секунды оказывается вполне достаточно, чтоб я, от счастья улыбнувшись в ответ на его щедрость, вдруг почувствовал смутное, мне самому еще непонятное, но вполне ощутимое - мгновенное - удовольствие... никто ничего не видит, а если даже и видит, то не придаёт этому никакого значения, потому что светловолосый солдат, не пожалевший для меня пилотку, касается моей задницы лишь на мгновение, и делает он это как бы мимоходом, не вкладывая в свой жест никакого явного смысла... лето, солнцем залитый день, рука улыбающегося солдата на моих пацанячих булочках, и - ощущение полного счастья, - потом, спустя какое-то время - чуть повзрослев и уже смутно догадываясь, что случайными такие жесты не бывают, я время от времени вспоминаю эту тёплую руку, обтекаемо скользнувшую по моей круглой мальчишеской попе, и, мастурбируя в одиночестве - вспоминая симпатичного светловолосого парня, я создаю в своём воображении целые сказочные истории, что могло бы случиться-произойти между нами, если бы... если бы - что?
Вот - вечер, и в комнате выключен свет: пора спать; осенний дождь монотонно барабанит в стекло; я лежу в постели, приспустив трусы - так, чтобы возбуждённо торчащий член был доступен для кулака, и, пальцами одной руки, сунутой между ног, легонько сдавливаю, тискаю промежность, в то время как пальцы руки другой, привычно согнутые в кулак, обжимают твёрдый горячий ствол, - судорожно сдавливая ногами кисть руки, сунутой между ног, сладострастно сжимая мышцы сфинктера, я мастурбирую перед сном, упираясь взглядом в смутно белеющий потолок... впрочем, глядя на потолок - ритмично двигая кулаком, я вижу вовсе не потолок, - перед мысленным моим взором разворачиваются картины сказочные, необыкновенно красочные, почти фантастические: мне видится вечно зелёный, в океане затерянный необитаемый остров, щедро залитый ярким солнцем... серебристо-голубые волны набегают на золотистый песок, в переплетённых лианах поют экзотические птицы, а под одной из пальм сооружен шалаш-хижина Робинзона - моряка с затонувшего корабля, но Робинзон на острове не один - с ним рядом юный Пятница, и они... мастурбируя, я мысленно воображаю себя то Робинзоном, то Пятницей, - на шелковистой зелёной траве смуглый Пятница, не развращенный цивилизацией, не растлённый ни одной религией, а потому - пребывающий в состоянии безмятежного соответствия своей человеческой природе, лежит на спине, разведя полусогнутые в коленях ноги, и я, нависая над ним, ритмично двигаю задом - сладострастно дрочу свой член в его туго обжимающей горячей норке... подростковое моё воображение не может допустить, что Робинзон и Пятница, находясь на затерянном в океане необитаемом острове, где нет ни соглядатаев, ни импотентов-моралистов, где вечнозелёные пальмы, где изумрудно-голубая вода и золотой песок, не наслаждаются друг с другом, - я лежу на спине, раздвинув ноги... и Робинзон, вдавливая в мой живот свой жарко напряженный член, горячо сосёт меня в губы, одновременно щекоча пальцами моё туго сжатое мальчишеское очко...
Вот - зима: за окном лютует мороз, занятия в школе отменены, я прихожу к однокласснику, благо живёт он в соседнем подъезде, дома у него никого нет, и мы, разгоряченные, шумно пыхтящие, боремся на полу - на бордовом паласе, - борьба меня возбуждает, член в брюках становится необыкновенно твёрдым, сладко зудящим, совершенно несгибаемым; с одноклассником, жарко сопящим мне в лицо, происходит то же самое - я чувствую, как его такой же твёрдый член то и дело упирается мне то в ногу, то в пах, то в живот, и мы, продолжая тискать друг друга, уже не столько боремся, сколько, поддаваясь нарастающему удовольствию, трёмся друг о друга выпирающими из брюк стояками, при этом оба с упорством, достойном лучшего применения, старательно делаем вид, что ничего подобного нет и в помине, что мы просто боремся, словно в том пацанячем возбуждении, которое мы испытываем от соприкосновения друг с другом, есть что-то постыдное, нас компрометирующее, - со скрываемым друг от друга наслаждением, сопя и пыхтя, вжимаясь друг в друга напряженно торчащими стояками, мы делаем вид, что мы боремся, только боремся, и когда одноклассник, неожиданно мне поддаваясь, подо мной обмякая, вдруг теряет
