Мое имя Анна. Анечка, Анюта. Но все меня зовут по-разному. Подруги по работе, если их можно назвать подругами, зовут меня Стервочка Анечка. Или просто Стервочка. Наша Стервочка. Почему я сомневаюсь в том, что их можно назвать подругами? Понимаете, там, где я работаю, дружба в принципе невозможна. Впрочем, о своей работе я расскажу немного позже.
Я вообще не очень понимаю, зачем я взялась написать о своей жизни. Может быть потому, что хочу понять сама, что в ней не так, почему у меня не получается жить так, как живут все остальные люди?
Мне двадцать шесть лет. Почти двадцать семь. А у меня нет ни семьи, ни детей, ни квартиры. У меня есть деньги, чтоб купить квартиру, но я боюсь оставаться одна. Я побаиваюсь одиночества. Конечно, из этой ситуации можно было бы найти выход, если бы я вышла замуж, но я испытываю затруднения в общении с мужчинами. Вернее нет, не так. С общением как раз все в порядке. Я легко и свободно могу с ними общаться, флиртовать, но как только дело заходит до физических отношений... Впрочем, обо всем по порядку.
Я росла болезненной, слабой девочкой. Моя мама, которая меня воспитывала одна, без отца, часто водила меня по докторам. Поэтому я довольно быстро привыкла раздеваться перед незнакомыми дядями. Лет до девяти меня это не заботило и только то, что я подолгу мерзла, когда они меня разглядывали, меня очень расстраивало.
Честно говоря, я не помню, когда, наконец, произошло это. Когда я почувствовала себя Девочкой. Только однажды, когда меня привели в большой кабинет, который назвали странным словом "консилиум", когда мама меня завела в него и меня попросили раздеться, я вдруг страшно застеснялась раздеваться перед десятком строгих дяденек и тетенек, которые ожидающе глядели на меня. Я оглянулась на маму и попросила:
- Мама, пойдем домой.
- Обязательно пойдем, Анечка, только сначала нужно, чтоб врачи поглядели на тебя.
Мама улыбнулась. Увидев теплую мамину улыбку, я решилась. Мне не хотелось расстраивать свою любимую мамочку.
Я очень медленно расстегнула кофточку, расстегнула и сняла платьишко. Я чувствовала как все больше краснею. Как мои щечки и ушки наливаются кровью. Я снимала вещь за вещью и время от времени оглядывалась на маму. Мама улыбалась.
Наконец, когда на мне остались одни трусики, я замерла в нерешительности и поглядела на Самого Главного Дядю. Он молчал и ждал, постукивая по столу ручкой. Я сняла трусики.
Мне было ужасно стыдно. Я стеснялась поднять глаза и все время, пока они меня разглядывали, просили присесть, наклониться, глядела только в пол. Мне было стыдно, что они меня разглядывают, но вместе со стыдом я почувствовала что-то новое, очень необычное, что-то такое, чего до сих пор не было. Что-то такое, от чего мне было очень приятно. И я, к огромному изумлению для самой себя, очень расстроилась, когда Самый Главный Дядя сказал: "спасибо, Анечка, можешь одеваться". Мне было тогда двенадцать лет.
Потом, уже дома, когда я сидела и играла, я снова представила себя в том кабинете, как меня разглядывают дяди и тети, одетые в белые халаты, как произносят что-то на непонятном языке, кивая друг другу и соглашаясь, поздравляя себя зачем-то и улыбаясь, и во мне поднималось откуда-то снизу, от ног, вверх, тепло, медленно разливаясь по телу. Мои щечки горели от стыда, а тело наслаждалось пережитым.
Утром я спросила маму, когда мы снова пойдем в больницу.
- Наверно, очень не скоро, Анечка. Ты уже здорова. Не волнуйся, тебе не придется больше раздеваться перед дядями. Я понимаю, как тебе это было неприятно. Ты у меня уже большая. - Ответила мне мама и поцеловала меня в лоб.
- Хорошо, мамочка. - Сказала я, а сама расстроилась. Мне ночью снилось все то же: я и много людей в белых халатах.
Прошло несколько лет. Мои впечатления о пережитом в поликлинике несколько приугасли. Было очень много всего такого, что занимало мое детское внимание. Новые игрушки, платья, новые друзья, подруги, я целыми днями бегала с мальчишками на улице, каталась на велосипеде, который мне подарила мама на день рождения. Это был мой первый велосипед. Я его хорошо помню. Красный, блестящий, с низкой рамой, "дамский", как мне сказала мама.
И вот, однажды, когда каникулы были в самом разгаре, к нам приехала в гости бабушка, мамина мама. Она привезла много гостинцев, варенье, компоты, а потом предложила на остаток лета уехать с ней, в деревню. Я с радостью согласилась. Я помнила, как замечательно провела прошлые летние каникулы у бабушки в деревне, на речке, с подружками, Наташей и Светкой, как мы загорали на крыше Светкиного сарая, как бегали купаться и целыми днями валялись на берегу речки, строя городки из песка. Как бегали на старое, давно заброшенное кладбище и рассказывали друг другу страшные истории. Как мы ходили мыться в Светкину баню, как мальчишки подглядывали за нами в окошко и мы, с визгом, бросая в них веники, бежали жаловаться Клавдии Михайловне, бабушке Светки. Это, последнее воспоминание, почему-то мне понравилось больше всего.
Утро в деревне начиналось с того, что бабушка принималась греметь ведром, скрипеть половицами, что-то напевать, когда готовила мне завтрак. Я с улыбкой просыпалась, потягивалась, соскочив с постели целовала бабушку в щечку и бежала к рукомойнику умываться. После сытного и необычайно вкусного завтрака я убегала к Светке, которая жила неподалеку и мы с ней мчались на речку.
Это лето запомнилось мне особенно. Оно изменило всю мою жизнь. Я всегда считала, что точкой отсчета моей новой жизни было вот это.
Мы со Светкой всегда купались и загорали в одном и том же месте, где речка делает поворот. Там мелко, песок, и наш маленький пляж закрыт со стороны дороги кустами. В этот раз я пошла купаться одна. Светка заболела, напившись холодного молока, и лежала с температурой дома. Погода была замечательной. Ярко светило солнце, редкие облака висели на одном месте - ветра почти не было.
Когда я пришла на наш пляж, я увидела, что на противоположном берегу речки стоит машина, а возле нее, возле костра, сидят два солдата и что-то готовят. Я сначала немного расстроилась, потому что хотела побыть одна, но потом вдруг подумала, что, если у меня хватит смелости, я смогу опять испытать то щемящее - сладкое чувство от демонстрации своего обнаженного тела, которое испытала тогда, в поликлинике, которое мне снилось иногда по ночам и сводило сладкой судорогой ноги. Солдаты был довольно далеко, но могли меня видеть.
Я разделась до купальника. Затем, немного помявшись, с замиранием души, сняла верх. Несмотря на то, что мне было тогда всего четырнадцать лет, девочкой я была крупненькой и зрелой. У меня была уже довольно сформировавшаяся грудь и длинные, стройные ножки. Я медленно подходила к воде и глядела на то, как солдаты поднимаются, и, приложив ко лбу руку, глядят на меня. Знакомое, теплое чувство медленно поднималось во мне, я словно парила на крыльях. Я не шла, а плыла на волнах наслаждения. Я видела, как они что-то сказали друг другу, посмеялись и уселись обратно, время от времени поглядывая в мою сторону.
Я поплавала, полежала на песчаном дне, наслаждаясь тем, как медленное, ласковое тепло речной воды, покачивая, медленно стаскивает меня вниз. Я лежала и думала, снимать ли то, что еще осталось на мне из одежды. Мне очень хотелось это сделать и выйти из воды голой, но меня сдерживало то, что я слышала от подруг. Они мне говорили, что мужчин не стоит дразнить, если ты не готова к их очень пристальному вниманию.
"Ничего со мной не случится" - уговаривала я сама себя. - "Они же видели уже меня и только посмеялись. Значит им это понравилось". Наконец, решившись, я сняла плавочки и выбросила их на берег, боясь передумать и натянуть их обратно.
Мне было очень хорошо. Я чувствовала, как вода нежно ласкает мое тело, играет волосками, тянет, словно зовет куда-то.
Наконец я начала замерзать. Я решительно встала, и медленно вышла из воды. Я шла, не оборачиваясь, медленно, буквально чувствуя спиной взгляды мужчин. Одетые мужчины разглядывали мое тело. Судя по звукам, которые он издавали, им это очень нравилось. Я дошла до плавочек, подняла их, прошла к своей одежде, расправила полотенце,
