Хочу рассказать про несколько случаев из своей личной жизни. Они произошли со мной на самом деле, один другого хлеще…
Мы часто переезжали с места на место, потому что мой отец – кадровый военный, капитан. Я тут посчитал на досуге: за восемь лет мне пришлось сменить в общей сложности пять школ. Мать работала то уборщицей, то швеёй на фабрике, то официанткой в офицерской столовой, то просто так сидела дома. Отец же целыми днями пропадал на службе, домой приходил поздно и сразу начинал меня воспитывать. А когда напивался, то орал, что сделает из меня правильного бойца. В изрядном подпитии он вдобавок ещё и лупил меня чем ни попадя: верёвкой, палкой, ремнём. Один раз пытался отстегать даже шлангом от стиральной машины. В запое он был страшен. И если уж выпивал, то пил, кстати, всё подряд. Начинал с благородных напитков, но заканчивалось это обычно грязным, чёрным, беспробудным пьянством, вплоть до крайних мер, а именно – одеколона. Вот так мы и жили.
Помню свою первую влюблённость. Лет мне было тогда, наверное, 10 или 11. Та девочка училась со мной в одной школе, в параллельном классе, и жила в соседнем подъезде. Звали ее Эльвира. Мы с ней дружили почти два года, гуляли в одной компании, но в те времена мне даже в голову не приходило, что с ней можно заговорить о чувствах. А чувства и переживания были, ещё какие! Я посещал спортсекцию по плаванию, и однажды (это было в четвёртом классе) Эльвира удостоила меня своим вниманием: пришла в бассейн на соревнования, где я участвовал в заплыве на сто метров. Помню, как мне хотелось в тот день сразить её наповал своим мастерством, продемонстрировать, какая я матёрая акула. Я забрался на тумбу и стал готовиться к старту. Вдруг чувствую, что резинка у плавок ослабла. Я как можно незаметнее подтянул её и прыгнул. Гребу и с ужасом ощущаю плавки на уровне пяток…
Сработал закон подлости — предательская резинка лопнула! Мне казалось, что вода в тот день была прозрачнее, чем когда бы то ни было, и что мою голую задницу наблюдают с трибун все, включая эту девочку. Такого позорища я ещё не испытывал! Если бы мне предложили выбор, я б лучше согласился голым задом в лесу на муравейник сесть, чем такую стыдобу перетерпеть! Естественно, я пришёл последним. Я плыл и плакал. Там были подводные коридорчики, ведущие из бассейна прямо в душевые. Туда-то я с горя и забурился. В раздевалке разрыдался окончательно — голый, униженный, нахлебавшийся воды. Так обидно было! Эля догадалась, что произошло, хотя ничего, как оказалось, видно не было. Ни слова мне не сказала – деликатная была!
Эта моя первая влюбленность прошла со временем сама собой. Она была какой-то бестелесной, что ли. Любовь в смысле интереса к девчонским органам пробудилась у меня чуть позже. В ту пору мне было уже двенадцать лет. Шёл 85-й год – начало перестройки, как вы помните. Жили мы тогда в Саратовской области. Однажды мы в школе (на том уроке нас брали на медосмотр – сначала мальчиков, потом девочек) вместе с новоявленным друганом Володькой Сопрыкиным подкараулили одну девчонку из нашего класса, Ленку Милашову, которая мне тогда жутко нравилась, и слегка притиснули её в школьном туалете. Сначала мы щупали её груди, потом мой друган заголил ей юбку, и мы стали хватать её за попу. Володька умудрился даже разок засунуть ей руку спереди в трусы. Мы лапали её так минут пять, пока не прозвенел звонок с урока. Уж не знаю почему, но Милашова не визжала, только безуспешно пробовала нас оттолкнуть и сердито сопела. А потом, когда её отпустили, сказала, оправляя на себе юбку:
— Дурак ты, Сопрыкин, и не лечишься. Дебил узколобый! Ты ещё пожалеешь об этом! И ты, Лунин, попомнишь у меня.
И гордо, с высоко поднятой головой, прошествовала мимо нас.
— Ты что, Милашова, шуток не понимаешь? – крикнул вдогонку ей Володька.
— Сам дебил, и шуточки дебильные.
— Подумаешь, умная нашлась!
— Хам. Сволочь. Урод.
— Дура психованная! Истеричка! – сплюнул Володька, когда Милашова исчезла за углом.
А вечером к нам домой неожиданно заявилась Ленкина мама и представила всё дело так, словно её дочь чуть ли не изнасиловали в туалете, по-групповому, и зачинщик всего этого — я. И сразу началась мутота. Мать долго лупила меня почём зря, хватая всё, что ей только попадалось под руку, и всё приговаривала: «Не смей никогда прикасаться к девочкам, слышишь?! Никогда! Ещё раз такое случится – будешь пенять потом на себя! Об учёбе думай, а не о девочках…» Я, разумеется, всё такое категорически отрицал.
Позже пришёл домой со службы отец, как всегда почти, изрядно набравшись.
— У нас в роду никогда насильников не было! И трýсов – тоже! Не маленький — пора уже отвечать за свои поступки! Тебе что, окончательно мозги переклинило? – гремел он по всей квартире, когда мать рассказала ему, в чём дело. – Ну чего ты к девочкам пристаёшь – больной, что ли? Или руки чешутся? Я вольностей не допущу! И я не позволю наплевательски относиться к женщине. Женщина – это звучит гордо!.. С сегодняшнего дня я самолично займусь твоим воспитанием! Больше не дождёшься от меня никаких поблажек! Ежедневно будешь мне отчёт давать! Закрой рот! Закрой, я тебе говорю! Сейчас вырву руки, чтоб не разговаривал!.. Шибко взрослым себя почувствовал – давно ремня не пробовал?
И всё в том же духе, на протяжении целого часа – он если заведётся, так уж надолго. Я думал, сбрыкну с катушек.
На следующий день, когда я пришёл в школу и встретился с Володькой, то мне показалось, что ему тоже влетело от родителей, хотя и не так сильно, как мне. Специально расспрашивать его я не стал.
— Тоже мне, нашли к кому клеиться, да ещё вдвоём, — сказал нам повидавший виды второгодник Васька Пронин. – Это же Милашова! Ми-ла-шо-ва! Ей мамаша с пяти лет вдолбила в голову, что все мальчишки – придурки, вот она и бесится.
Я вообще потом долго ещё смотреть на девчонок без содрогания не мог. А уж Милашова отныне никаких чувств у меня, кроме омерзения, точно не вызывала.
Через год мы переехали жить на Украину, а ещё через год, летом 1987, меня, подающего надежды пловца, отправили в спортивный лагерь. Там мы не столько плавали, сколько занимались общефизической подготовкой: бегали, делали всякие упражнения, с шестом за спиной, как лягушки, прыгали вверх по склону холма, пока в глазах не начинало рябить. Отлично помню, как в этом лагере я совершил свой первый половой акт. Отправились мы как-то ночью мазать наших девчонок зубной пастой. Всё как полагается, ничего не попишешь — традиция такая. Вдруг – шухер, кто-то из нянечек нас засёк. Все убежали вниз, а я самым умным оказался — в девчонском туалете спрятался. Думал: авось, пронесёт. Не пронесло. Наша пионервожатая Лиза, студентка-филологичка, спешно поднятая по тревоге, заглянула в девичий сортир и обнаружила меня там.
— Лунин? Та-ак… Не ожидала от тебя. Кто ещё с тобой был?
Я, разумеется, молчал. На душе у меня скребли кошки.
— Та-ак, понятно… – вздохнула она и неожиданно добавила: — Здесь, в туалете у девочек, кто-то постоянно гадости пишет на стенках. Твоих рук дело?
— Да вы что, Елизавета Геннадьевна? Да я никогда…
— Ладно, не придуривайся!
— Ну Елизавета Геннадьевна, ну вот честное-распречестное слово…
— А ну, пошли разбираться!
Она крепко ухватила меня за руку и привела в свою каморку возле лестницы. Я покорно поплёлся за ней, втянув голову в плечи, и мысленно настраивал себя на то, что сейчас меня начнут обыскивать в поисках карандаша, орать на меня и всё такое прочее. Когда мы туда вошли, она ещё раз горестно вздохнула:
— Эх, ты! У тебя ж фамилия такая знаменитая…
Оказывается, был декабрист такой – Лунин. И ещё Лиза говорила, что это вопиющее нарушение дисциплины, что за такие дела меня запросто могут из лагеря турнуть. Если, конечно, это всё дойдет утром до ушей начальства. Напуганный, я чуть не разрыдался у неё на груди: отправка меня сейчас домой грозила мне в городе крупными неприятностями, даже репрессиями — прежде всего со стороны отца. Тут вожатая, заметив мой страх, неожиданно сменила гнев на милость — стала меня успокаивать, называя по имени, а не по фамилии, как раньше. Она даже налила мне из термоса кофе – совсем ещё горячего. Потом достала сгущёнку, мятные леденцы, кулёк с домашним печеньем, включила телевизор. Немного подумав, взяла в руки гитару и стала тихонечко на ней что-то наигрывать.
