Самое страшное, если ты не совершишь в жизни того, чего тебе хочется, к чему ты стремился всей душой, — так в бытность говаривал ещё мой дедушка, достопочтенный Пит Мэлафью. Всю жизнь он проработал билетным кассиром на Олтонской железной дороге, и уж кому как не ему было об этом знать. Впрочем, дедушку Пита я помню смутно. Он умер в тот год, когда я пошёл в школу. Могу сказать только, что он был человеком не без странностей. Так, например, он никогда не пил кофе, презрительно именуя его негритянской мочой, и неизменно предпочитал ему неразбавленное виски. Обращаясь ко мне, дедушка часто произносил странные вещи, словно я уже взрослый и всё могу понять. Некоторые его фразы прочно засели у меня в голове, как, например, вот эта: «Отправляясь в полный опасностей жизненный путь, мальчик мой, надо иметь крепкую шкуру, а ещё лучше – панцирь. Как у броненосца. Были такие среди динозавров в мезозойскую эру…» О каком таком опасном жизненном пути говорил дедушка, мне было тогда непонятно: ведь жизнь билетного кассира на редкость однообразна и размеренна.
Вы когда-нибудь пробовали заняться сексом со старушкой? Очень рекомендую вам сделать это. Старушки отдаются неистово, страстно, зная, что это может быть последним разом в их жизни. Вдобавок вы не услышите от них ни единого слова упрёка, наподобие обычных: «Я потратила на тебя лучшие годы своей жизни!» или «Чудовище, я посвятила тебе всю свою молодость без остатка, погубила карьеру, а что получила взамен?» Совсем даже наоборот, ручаюсь вам, — их благодарность не будет иметь границ. Они такие отчебучивают при этом номера, такие фортели выкидывают, такие заворачивают кренделя, что чертям в аду становится тошно. Как будто пробил их последний час.
А началось всё, как и водится, с того, что однажды я попробовал секса с собственной бабушкой. Тоже занятие, доложу я вам.
Надо сказать, что с бабушкой Шарлотт я всегда чувствовал себя свободно. Она была, если можно так выразиться, воплощённой добротой. Она ласкала меня, когда я был ещё совсем маленьким, целовала в щёки и в губы. Она покрывала все мои мерзкие проделки и шалости, а уж их, поверьте, набиралось немало. А ещё моя бабушка очень любила петь. Особенно она обожала старинные шлягеры: «Розы Пикардии», «Если хочешь, я приду в воскресенье» и «О, как ярко светит солнце у меня в родном Кентукки».
Помню, как однажды мы с ней вместе разучивали песню «Одному при луне сидеть на плетне совсем неинтересно»…
— Погоди, Дэнди, вот подрастёшь и забудешь меня, — сказала бабушка, когда мы кончили очередной куплет. В голосе её чувствовалась печаль.
— Бабушка, милая бабушка, всю жизнь я буду любить только тебя! – прошептал я, обнимая её сзади за плечи и прижимаясь к ней щекой. Внезапная нежность охватила меня. Бабушка тихонечко засмеялась. Мне показалось, что вид у неё был грустный и утомленный – от изнурительной работы по дому.
— Так ты меня любишь?
— Угу.
— И всегда будешь любить?
— До самой смерти.
— Ох, ласковый ты мой, сладенький! – сказала она, нежно чмокнув меня в щёку. — Испеку-ка я тебе сейчас лазанью – самую лучшую лазанью в мире. Из тортилий.
— Бабушка!!!
От бабушки Шарлотт я постепенно узнал много интересного: и что известный гангстер, потрошитель банков Джон Диллинджер – бывший бабушкин сосед по ранчо, и что в молодости она готовилась покорять театральные подмостки, и что не на шутку увлекалась музыкой, особенно джазом, и что до дедушки у неё был томный воздыхатель – художник Стюарт Бредли, сын богатых виноторговцев, который катал её на собственном автомобиле марки «крайслер» и каждый день дарил ей огромные букеты роз. На мой осторожный вопрос, почему же она всё-таки предпочла галантному мистеру Стюарту дедушку, бабушка, махнув разочарованно рукой, то ли в шутку, то ли всерьёз сказала, что дедушка покорил её честным выражением лица, и вообще, в молодости он подавал большие надежды. Потом эти надежды, правда, быстренько улетучились, а вся дедушкина докучливая болтовня о головокружительной карьере оказалась чистейшей воды блефом. Тем не менее, бабушка не слишком сожалеет о случившемся – что было, то прошло, и не стоит грызть себе сердце. Вот прямо так и выразилась – не стоит грызть сердце. Если ей и есть, за что себя укорять, так это за излишнюю доверчивость к окружающим – качество не то чтобы плохое, но лучше бы обойтись без него.
Нет, вы не подумайте ничего дурного: бабушка никогда не использовала меня сексуально и даже не стремилась к этому. Поцелуи в губы в счёт не идут. Единственное, что она пыталась делать в этом направлении – это удерживала, сколько могла, моё преждевременное увлечение девочками, всё время памятуя о всевозможных нехороших последствиях. Да ещё полушутливо представляла меня знакомым как своего кавалера: предупредительного и благородного, бескорыстного и мужественного. Этакого рыцаря без страха и упрёка, короче говоря.
Возможно, кое-кому из вас покажется странностью и даже дикостью секс со старушкой. Не знаю, не знаю. Тут справедливости ради надо отметить, что необычным поведением отличалась вся наша семейка. Всяк сходил с ума по-своему. Начиная свой рассказ, я уже упомянул об умственных вывихах моего дедушки Пита. Или взять хотя бы для примера дедушку Орландо, его родного брата. Этот дедушка Орландо был весьма своеобразным типом. Ему, в отличие от дедушки Пита, удалось преуспеть. Работая бухгалтером на фабрике резиновых изделий, он разбогател, выгодно вложившись в какие-то акции. Скромный, умеренный в потребностях и, вдобавок ко всему, до невозможности набожный, он использовал каждый удобный случай, чтобы подчеркнуть, что начал жить без гроша в кармане и сам всего добился.
Помню, когда мне было лет девять или десять, я гостил у них летом. Там многое было мне в диковинку. Так, дедушка Орландо постоянно считал, кто сколько и чего съел. Нам с двоюродным братом Чадди разрешалось съедать, например, не более шести оливок в день – дедушка самолично следил за этим. И если уж ты взял сегодня во время обеда восемь штук, то завтра получишь только четыре. И так абсолютно во всём.
А однажды Чадди предложил мне невероятное: взломать замок в дедушкином старинном бюро из красного дерева. И чего, спрашивается, ради? Чтобы поживиться восхитительными карамельками, которые дедушка имел обыкновение посасывать, занимаясь разбором своей корреспонденции и изучая котировки акций. Я с радостью согласился, но что-то у нас тогда не выгорело. А через два дня дедушка Орландо позвал меня к себе и учинил форменный допрос. Он стал расспрашивать о Чадди — не подговаривал ли он меня, упаси боже, к чему-нибудь нехорошему. Я сделал вид, что не понимаю, к чему он клонит, хотя почувствовал, что предательски краснею. Уж не имеет ли он в виду недозволенное подсматривание за тётей Джулией, мамой Чадди, когда та в неглиже загорала возле бассейна? Но, как выяснилось, существовали вещи и похуже, чем подвешанный на сосну лифчик тёти Джулии. Хуже, а главное – стыднее… После короткой душной паузы дедушка Орландо, мрачный, как грозовая туча, заявил, что я могу не запираться и что ему всё известно. «Известно что?» — в замешательстве пробормотал я. — «Известно, что вы с Беном большие мерзавцы. Вы планировали забраться в мой кабинет и взломать замок. Это он тебя надоумил?» — «Да», — пришлось мне сознаться. – «Вы искали деньги?» — «Н-нет». Чёрт, ну не рассказывать же ему сейчас про какие-то там дурацкие карамельки!
Видно было, что дедушка Орландо недоволен моими ответами. «И это всё, что ты хочешь сказать в своё оправдание? Скажу тебе прямо — ты поступил опрометчиво, Дэнди. Ты должен был твёрдо сказать Чадди, когда он лез к тебе с постыдными предложениями: «Я этого никогда не сделаю – ведь это же мой дедушка!» Ты же вместо этого стал думать, как бы половчее обстряпать это дельце. Это была твоя серьёзная ошибка. Ты очень огорчил меня, Дэнди, знай это! Теперь ты можешь идти, но помни о боге. Бог сверху видит всё, и он не прощает воришек и лжецов!» И хотя дедушка Орландо произносил свою обличительную тираду тихо, ни на йоту не повысив голоса, я чувствовал себя так, словно над моей головой полыхали молнии и грохотал гром небесный.
Когда я возвратился домой, то поведал об этой истории бабушке Шарлотт – ведь от неё у меня секретов не было. Внимательно выслушав меня, бабушка сказала, что Орландо всегда
