Так вот, это «чудо», по стечению обстоятельств оказавшееся моим братом, мягко так поинтересовался: «А не хотела бы я поработать бухгалтером, благо оконченные курсы имеются?» За что я ему была весьма благодарна, так как (смотри выше). Но, каково было мое удивление, когда он привел меня в свой клуб, где в прокуренном зале, на подсвеченной всеми цветами радуги сцене извивались полуголые мужики в каких-то лохмотьях весьма дорогого вида (со стразами, светящимися диодами и т.д.) Мне стало плохо. Во-первых, я не курю, во-вторых, ненавижу мужской стриптиз, в третьих не хожу ни в бары, ни в кафе, ни в рестораны. Да, я люблю природу, и это единственное место для отдыха, которое я предпочитаю. Но … выбирать не приходилось, кроме того я так давно не видела своего братика, что мысль поработать с ним рядом немного меня утешила.
Дело в том, что с детства мы были ну, никак не разлей вода, но как очень близкие и дорогие друг другу люди. Наши родители поженились, когда нам было ему – восемь, мне – десять, и мы сразу влюбились друг друга. Тем более, что вскоре (через полгода после свадьбы) мама родила близнецов – Рода и Эрика, и мы как-то сразу перестали быть центрами вселенной для своих родителей. Они проводили все время вместе, нежничая даже у нас на глазах. А потом нас вообще стали звать только к трапезе, да иногда его папа играл с нами в «Монополию». Так как его папа предпочитал проводить время у кроватки с близнецами, чем в своей автомастерской, то дела скоро ухудшились. Мы поняли это по тому, что мы не ездили на море, не ходили в кафе, и нам не покупали ни новых вещей, ни игрушек.
Потом родители начали ссориться, и однажды его папа, после пьяной ссоры с моей мамой, хлопнув дверью, уехал на своем пикапе, чтобы уже не вернуться. Мама осталась с нами четверыми на руках. Пришлось продать автомастерскую, дом, пикап, (вернее то, что от него осталось), всю мебель, мамины картины, (она у меня – художник). И переехать к бабушке. Она была жесткой, себялюбивой и желчной пожилой леди, которую мы не могли выносить более пяти минут. Боже, какие гадости она говорила маленьким (мне только-только исполнилось двенадцать, а брату – десять) детям, как она любила устраивать скандалы по малейшему поводу. Её раздражало все: наше неумение слушать, наши проделки, наши невыученные уроки, наш внешний вид, и, скорее всего, мы сами. Сколько раз брат прибегал ко мне со слезами, и утыкался в мою грудь, чтобы выплакаться от детского горя и унижения, которое наша бабушка называла воспитанием. «Я ее убью, я убью ее», - Часто твердил мой брат в приступе всепоглощающей истерики. Из-за чего мне приходилось долго его утешать, чтобы потом опять бежать к своей издерганной, нервной маме и жаловаться на бабушку.
Из-за нашего бедственного положения, мы носили с братом общие вещи, вернее он сначала донашивал за мной, потом я за ним, вещи нам покупали в «секонд–хенде», и он рано начал стесняться общества ровесников-мальчишек, за то, что те немилосердно обзывали его и били по всякому поводу. Зато с соседскими девочками у него были прекрасные отношения. Он послушно был шофером, папой, нянькой и даже ребенком для них.
Он обещал вырасти очень красивым мальчиком, и за это его с юных лет обхаживали все особы женского пола самого разного возраста. У него были такие понимающие глаза, что ему выкладывали самые потаенные секреты, самые страшные тайны. Тем более, что даже под пыткой он их не выдавал, что доказал, будучи нещадно и неоднократно бит мальчишками, желающими узнать очередной секрет о своих пассиях. «Ну, что она тебе рассказала обо мне? Что?» - вопрошал его очередной мучитель, и бил его, бил до тех пор, пока либо я не приводила помощь в виде взрослых, либо кто-то из прохожих не вмешивался.
Когда ему было около четырнадцати, его заманила какая-то банда взрослых извращенцев, то ли покатать пообещали, то ли в кафе сводить, и его изнасиловали, да так, что потом мы три раза вынимали его из петли, сидели у его кровати в больнице, когда он вскрыл себе вены и чуть не умер от потери крови. Я даже не ходила в колледж, чтобы неотступно следить за ним, чтобы он ничего с собой не сделал. Я поклялась, что выросту и отомщу этим ублюдкам, но, будучи сама, закомплексованной и беззащитной девушкой, и за себя-то не смогла бы постоять. В ответ на все мои просьбы помочь мне в защите брата от него самого, мама закрывалась близнецами, как щитом, которые тоже росли проблемными детками. По крайней мере, их дважды ловили на краже овощей и фруктов из соседних садов, за что мама выдержала такую травлю от всех наших соседей, что мы даже хотели уехать от бабушки, лежавшей тогда в параличе больше года. Только ехать было некуда.
Брат начал вести странную жизнь, бросил колледж, от наших прежних нежных отношений, когда мы часто засыпали в одной кровати, обнявшись так крепко, что растащить не смогли бы и краном, ничего не осталось. От него теперь часто пахло спиртным и сигаретами, и я очень боялась, чтобы он не начал употреблять наркотики. Поэтому часто, когда он засыпал в кресле или на диване, я осторожно поднимала рукава его рубашки, чтобы посмотреть: нет ли следов от уколов.
Однажды он принес деньги, каких мы давно не видели в нашей семье, абсолютно трезвый, приятно пахнущий, в новых вещах, спокойно положил их на стол перед мамой, спокойно закрыл за собой дверь в нашу с ним комнату, и я услышала его плач. В плаче было столько горя, что я испугалась, как бы он опять ничего с собой не попытался сделать. Но, сколько я не стучала в дверь, умоляла его всеми святыми открыть – он не поддавался на мои уговоры.
Так продолжалось два года, вплоть до его совершеннолетия, когда он, не сказав ни мне, ни маме «Прости, прощай», просто в один прекрасный день собрал свои вещи, и уехал в неизвестной направлении, не оставив нам даже записки. У нас дома не было телефона, что говорить о мобильном, поэтому, где его искать, я даже предположить не могла. Пробовала заявить в розыск, но мама упросила меня подождать, «может он сам объявиться», что и продолжалось не менее полгода, и когда я, наконец, пошла, подавать заявление о пропаже брата, меня высмеяли и предложили поискать его по кладбищам или приютам для наркоманов.
И тут он объявился, как снег на голову, сногсшибательно красивый, ухоженный, в обалденно дорогих шмотках, и сразу потащил меня по магазинам – купить мне новую одежду, которую он выбирал с отменным вкусом. Когда я примеряла белье, он внезапно вошел ко мне в кабинку.
«Какая ты прекрасная в этом белье, прям как мой последний бойфренд!» - воскликнул он, от чего я чуть не лишилась чувств, во-первых, я, став девушкой, перестала появляться перед ним без какой-нибудь одежды, закрывающей мое тело хотя бы наполовину. Во-вторых, меня поразила эротичность момента: я знала, что хорошо выгляжу, и подсознательно мне хотелось, чтобы он увидел во мне не сестру, а женщину, и тут он вошел. В-третьих, я чуть не лишилась чувств от осознания того, что мой любимый брат (ну, не станем скрывать: очень любимый брат, так как в своих эротических фантазиях, в которых я занималась своим первым сексом, я представляла именно своего брата, и никого другого), мой ненаглядный брат - …гей! Мой мир рухнул. Я так хотела увидеть своего брата, возмужавшего, заматеревшего, с властным желанием в глазах, соблазнить его, влюбить в себя, сделать его своим первым мужчиной. Это была единственная моя осуществимая мечта, ведь все остальные мечты входили в разряд неосуществимых, таких, как: хорошее образование, хорошая работа, путешествия по всему миру, свой автомобиль, ну и тому подобное.
С тех пор я часто ловила его у зеркала в по-прежнему нашей комнате, так как мама почему-то спокойно восприняла новость о сексуальной ориентации своего пасынка, видела, как он часами наводил марафет, выщипывая брови, крася ресницы, полируя ногти. А однажды я увидела, как он меряет мое лучшее белье.
«Правда, у нас все по-прежнему общее, сестрица?» - сказал он, восхищением глядя на себя в зеркало.
«Да», - ответила я в полном шоке. – « Только лифчик тебе большеват».
«Ты считаешь, что мне пора закачать силикон?» - с сомнением в голосе спросил он.
«Нет, что ты!» - испугалась я. – «Ты и так красивый!» На что он снисходительно качнул головой, и отвернулся.
«Выйди, мне надо переодеться», – попросил
