Слова эти прозвучали, сорвались с Димкиных губ совершенно спонтанно, сами собой... конечно, Димка сотни раз говорил эти слова мысленно, видя Расика в школе, или думая о нём дома, или общаясь с пацанами-приятелями во дворе, но теперь - именно в эти минуты! - он, Димка, о признании Расику в любви совершенно не думал, поскольку в эти минуты для него, для Димки, любовь не требовала никаких словесных воплощений, и тем не менее... слова сами сорвались с Димкиных губ: "я люблю тебя" - дважды произнёс-повторил Димка, выдохнув эти слова жарко, порывисто, нежно, искренне, и Расим... услышав от Д и м ы эти слова, Расим нисколько не удивился: он вдруг подумал, что он, Расим, об этом знал - знал об этом сегодня, знал об этом вчера... знал с того самого момента, как они вошли вместе в номер, и даже ещё раньше знал, когда они шли по коридору - когда уточняли, как друг друга зовут...
конечно, этого не могло быть, потому что Д и м а эти слова - "я люблю тебя" - произнёс-проговорил сейчас впервые, а ему, Расиму, слово "любовь" вообще ни разу не приходило в голову ни вчера, ни сегодня, и тем не менее... тем не менее, Расим, услышав Димкино признание, нисколько не удивился... как будто он знал об этом - знал всегда! Расим нисколько не удивился, услышав эти слова от Д и м ы, и вместе с тем... вместе с тем, это было и странно, и необычно - услышать т а к и е слова от парня, - если б он, Д и м а, сейчас произнёс бы, проговорил бы не "любовь", а "настоящая дружба", это было бы совершенно понятно: н а с т о я щ а я д р у ж б а, наверное, такой - именно такой! - и должна быть... а любовь?
- Дима, мы ж пацаны... - тихо проговорил Расим, и в интонации его голоса Димке почудилось едва уловимое замешательство. - Ну, то есть... мы с тобой парни - пацаны... как ты можешь меня л ю б и т ь?
- Просто... люблю - и всё, - отозвался Димка, скользнув ладонью по спине Расима. - Разве парни не могут любить друг друга? - Димка умышленно проговорил "друг друга", таким образом делая свою любовь взаимной - обоюдной.
- Не знаю... наверное, могут, - чуть помедлив, отозвался Расим, невольно вслушиваясь в собственные слова - в собственный голос... "наверное, могут" - сказал-услышал Расим и тут же подумал... разве он, Расим, не любил сейчас Д и м у - не испытывал чувство необъяснимого удовольствия от ощущения максимально возможной близости? Конечно, это можно было б называть сейчас н а с т о я щ е й дружбой, и это тоже, наверное, было б правильно... но разве т а к а я дружба - это не есть любовь? А с другой стороны... как они могут любить друг друга? Трахаться, кайфовать, друг другу всегда и во всём помогать, один другого всегда поддерживать... словом, дружить крепко, по-настоящему - это ему, Расиму, было понятно... то есть, стало теперь понятно - после всего... а любить... как они могут л ю б и т ь друг друга, если они обычные парни - обычные пацаны? - Дима... можно, я о чём-то тебя спрошу? - неожиданно для себя самого проговорил Расим.
- Спроси... - отозвался Димка, мгновенно догадался, о ч ё м Расим его хочет спросить - о чём он сейчас его, Димку, спросит. - Ну, спрашивай! - повторили Димка, понятия не имея, что и как он будет Расику отвечать.
- А ты не обидишься? - чуть помедлив, проговорил Расим; он оторвал лицо от Димкиной шеи, но Димка по-прежнему прижимал его к себе, и потому он по-прежнему лежал на нём, на Д и м е, сверху; огнём полыхнувшая сладость из тела Расима ушла, уступив место не менее приятной легкой опустошенности... опустошенности в теле, но не в душе!
- А ты разве хочешь сейчас о чём-то меня спросить для того, чтоб меня обидеть? - вопросом на вопрос отозвался Димка.
- Конечно, нет! - не задумываясь, искренне проговорил Расим. - Я совсем не хочу тебя обидеть... нисколько не хочу!
- Ну, и как в таком случае я могу обидеться? - невольно улыбнулся Димка, и ладони его медленно скользнули по спине Расима к ягодицам... горячие ладони Димки обтекаемо замерли на упруго-сочных Расимовых булочках. - Спрашивай...
Если б Д и м а не произнес "я люблю тебя" - не сказал бы сейчас само слово "люблю", то у него, у Расима, этот вопрос не возник бы... ну, то есть, возник бы - наверняка возник бы! - но не сейчас, потому что сейчас... сейчас ему, пятнадцатилетнему Расиму, было хорошо без всяких вопросов! Они стали друзьями - стали н а с т о я щ и м и друзьями, и это было классно: непредвиденный, совершенно неожиданный, но обалденный секс органично дополнил накануне возникшую у Расима горячую симпатию по отношению к Д и м е: секс неожиданно, но удивительно верно раскрыл, расшифровал подлинный смысл его, Расимовой, симпатии, и, таким образом, желание н а с т о я щ е й дружбы у него, у пятнадцатилетнего Расика, осуществилось, сбылось... они стали д р у з ь я м и, - какие могли быть вопросы? Но Д и м а сказал "я люблю тебя... Расик, я люблю тебя!", и этими словами невольно сбил Расима с толку, подтолкнув к тому, чтоб его, Д и м у, спросить... чтоб задать ему, старшекласснику Д и м е, вопрос, который он, Расик, в данное время задавать не собирался - о чём он, Расим, совершенно не думал...
- Ну... чего ты, Расик, не спрашиваешь? Спрашивай! - повторил-проговорил Димка, чувствуя, как Расим невольно замер, то ли думая, как лучше сформулировать свой вопрос, то ли решая, задавать или нет свой вопрос вообще... они, шестнадцатилетний десятиклассник Димка и пятнадцатилетний девятиклассник Расим, лежали на постели в гостиничном номере, и смешавшаяся сперма, спущенная с интервалом в несколько минут из двух мальчишеских членов, липко склеивала их по-мальчишески плоские животы; была ночь, и где - совсем рядом - спали л е н у с и к и, спали братья-близнецы, дружно подрочившие перед сном на своих кроватях после того, как погасили в номере свет, спал Толик, перед сном в ванной комнате кончивший с мыслями о Светусике, спали без сновидений Серёга и Вовчик, спала неугомонная Зоя Альбертовна, после ужина позвонившая сыну в армию, спала отрешенная от всех - то ли глупая, то ли слишком умная - девушка эмо... спали все, прилетевшие в Город-Герой в составе туристической группы школьников, и только они, Димка и Расик - двое из этой группы - лежали без сна в одной постели: голый Расик лежал на голом Димке, и Димка - счастливый Димка! - в ожидании вопроса, одной рукой обнимая Расима за плечи, ладонью другой руки ласкал по-мальчишески сочные, мягкие и вместе с тем упругие Расимовы ягодицы; "спрашивай..."
- Дима, скажи мне... ты голубой? - прозвучал в темноте вопрошающий голос Расима.
Конечно, он, Димка, угадал, о ч ё м Расик его, Димку, хочет спросить... "ты голубой?" - прозвучал в темноте вопрошающий голос Расима, и Димка, предчувствуя именно этот вопрос - о ж и д а я этот вопрос, вдруг неожиданно для себя самого растерялся: у него, у влюблённого Димки, не было ни для Расима, ни для себя исчерпывающе короткого - внятного и однозначного - ответа на этот вопрос! Как будто на все другие вопросы можно всегда отвечать однозначно и коротко... "ты голубой?"
"Голубой", "не голубой" - "да", "нет"... не было у Димки, шестнадцатилетнего десятиклассника, однозначного ответа на этот вопрос - ни для себя ответа не было, ни для Расика. Потому как он - по своим устремлениям - явно склонялся в сторону предпочтения однополого секса, и вместе с тем он внятно - осознанно - ещё не сказал самому себе, что парни, и только парни, ему, Димке, нужны по жизни... о каких однозначных выводах можно говорить в шестнадцать лет?! Дело ведь не в словах, которыми одни - по своему недомыслию или по иным, нередко мутным, причинам - спешат-торопятся поименовать других: "голубой", "голубой"... дело не в словах, или, точнее, не в самих словах, а в осознании этих слов как единственно верных, не подлежащих внутреннему сомнению... вот в чём было всё дело! Проще говоря, "голубым" парень становится не тогда, когда скажут ему об этом другие, а тогда, когда скажет об этом себе он сам - когда внутренне это осознает, а осознав, это внутренне примет, причём, без разницы, оповестит он об этом мир или скроет это знание о самом
