а просто на тот момент в моей жизни всё чаще и чаще стали возникать ситуации, где солидно и респектабельно было появляться не одному, а с законной супругой... впрочем, Марьяна, когда я впервые её увидел, мне понравилась, так что в моём втором браке был не только голый расчет - не один бездушный прагматизм. У нас родилась дочь - Леночка... теперь Леночка учится в Америке, и Марьяна живёт с ней - уже шесть лет мы живём практически врозь... меня такое положение дел совершенно устраивает, о чём я, впрочем, не особо распространяюсь; во всяком случает, моей сестре кажется, что в личной жизни мне фатально не везёт, и я её в этом не разубеждаю, - пусть думает так, как ей думать хочется...
Я набираю номер Эдика - своего водителя... Конечно, можно было бы и остаться - не так часто я бываю у родной сестры в гостях, но я уже вспомнил, где должен лежать мой дембельский альбом, и, вспомнив это, я чувствую... да, я чувствую - как мальчишка - нетерпеливое желание окунуться в собственные армейские воспоминания... благо, они у меня - в отличие от племянника - есть.
Эдика я попрошу подъехать через полчаса, и ровно через полчаса раздаётся его звонок: "Виталий Аркадьевич! Я у подъезда"... Мы едем в потоке машин, и я, глядя перед собой, невольно думаю, как странно это совпало: Толик, Валерка, Серёга, Вася... то есть, ничего сверхъестественного, конечно же, во всём этом нет, - четыре обычных имени, случайным образом соединённые вместе... и тем не менее! Антон родился в тот год, когда я из армии пришел, отслужив два года в гвардейском дивизионе, и мне об армии до сих пор есть что вспомнить... а теперь из армии вернулся он, мой племянник, и ему, только-только демобилизовавшемуся, о службе своей говорить совершенно неинтересно, потому что ему вспоминать о времени, проведённом в армии, практически нечего... даже фотографий - кроме нескольких парадных, присланных матери - не осталось ни одной, и он об этом нисколько не сожалеет.
А у меня этих фотографий - целый альбом... глядя перед собой, я думаю о странном совпадения четырёх имён: Толик, Сёрёга, Вася, Валерка... "Вас проводить?" - спрашивает Эдик, когда машина останавливается у подъезда малоквартирного дома, в котором я год назад купил квартиру улучшенной планировки. "Не нужно, Эдик, - говорю я. - У тебя на сегодня какие планы?" "Да, в общем-то, никаких, - отзывается Эдик. - Юля сессию сдаёт - ей не до меня. А что? Нужно будет куда-то съездить ещё?" "Возможно... - говорю я, открывая дверцу "Ауди". - Возможно, я позвоню тебе часика через два-полтора... сможешь подъехать?" "Конечно, Виталий Аркадьевич!" - говорит Эдик, кивая головой... Я вхожу в подъезд, зная, что Эдик не уезжает сразу, а каждый раз ждёт до тех пор, пока в каком-либо окне моей квартиры не вспыхнет свет, - так у нас с Эдиком заведено.
Антон, мимолётно упомянув четыре имени, сам не знал, на какую волну он меня настроил... и не только не знал - он даже a priori знать об этом и не может, и не должен! А между тем... Толик, Серёга, Вася, Валерка - для меня это не просто четыре имени, соединённых вместе, а это для меня... Альбом оказывается там, где я, собственно, и предполагал, - лет десять, если не больше, этот альбом не попадался мне на глаза, потому как даже при переезде на новую квартиру несколько коробок я за ненадобностью просто-напросто не открывал...
Я переодеваюсь по-домашнему - в песочного цвета шорты и старую, но любимую светло-оранжевую рубашку, три года назад купленную в Бразилии... я достаю их бара початую бутылку мартини, приношу из холодильника в спальню кубики льда и пакет с осветлённым яблочным соком... а почему, собственно, нет? "Тупость, глупость, понты, показуха" - сказал отслуживший племянник, и он, наверное, прав... так ведь и тогда, когда служил я, в армии всё это было... разве что было меньше понтов, а всё остальное было в полном боекомплекте: и тупость, и глупость, и показуха... но разве об этом хочу я вспомнить сейчас - разве это осталось в моей памяти? Подъёмы, отбои, плац, полигон - семьсот тридцать дней в сапогах... и глупость, и тупость - всё это было, но всё это стёрлось, сгладилось, потускнело или вовсе забылось, напрочь выветрилось из памяти, а осталось в памяти незабываемо и нестираемо только это - Толик, Серёга, Вася, Валерка... парни, с которыми я служил, - они, и только они - моя память о службе...
"Память о службе" - именно так написал когда-то на первом листе альбома красивой вязью дивизионный писарь... черт, а имя этого писаря я забыл - звали его то ли Славиком, то ли Стасиком... впрочем, где-то в альбоме есть его фотография... всего фотографий в альбоме чуть больше сотни, и на каждой из них запечатлён какой-то миг моей службы - семьсот тридцать дней в сапогах... лето... осень... зима... весна... снова лето, - на чуть пожелтевших фотографиях - разные ракурсы, разные лица, разный фон... впрочем, лица повторяются, и кого-то я помню отлично, а кто-то в памяти потускнел и смазался, так что, глядя на иные фотографии, я с трудом вспоминаю имена тех, кто на этих фотографиях изображен, - не по своей воле оказавшиеся вместе, одинаково одетые, одинаково шагающие в одном строю, мы в то же время все были разные, и потому совершенно неудивительно, что, оказавшись под одной крышей, кто-то с кем-то сходился ближе - и тогда возникала дружба, именуемая армейской, а кто-то с кем-то просто рядом сосуществовал, находясь в одном подразделении, и не более того... по-разному складывались отношения между парнями даже одного призыва, а ведь было ещё деление на "салабонов", "молодых", "черпаков" и "стариков", и через все эти четыре ступени армейского возмужания неизбежно проходил каждый... но, листая страницы альбома, я думаю не об этом, потому как и это тоже забылось, - я думаю о другом: фотографий в альбоме чуть больше сотни, но среди них есть тринадцать, для меня самых ценных и дорогих, потому что с них, с этих тринадцати чуть пожелтевших квадратиков-прямоугольников на меня, как привет из армейской юности, смотрят они, пацаны одного со мной призыва - Толик, Валерка, Вася, Серёга... без них, без этих парней, армия для меня наверняка тоже стала бы такой же бездушной машиной - царством тупости, глупости и показухи - какой она стала для отслужившего племянника Антона... но! - служба моя была согрета дыханием четырёх парней, и потому - в отличие от Антона - мне есть что вспомнить, и не просто вспомнить, а вспомнить с ностальгически согревающей душу теплотой...
Каждый их этих парней был хорош по-своему... У Серёги, невысокого и коренастого, член был не очень большой, но при этом необыкновенно твёрдый, - сосать член Серёгин было не бог весть какое удовольствие, зато сам Серёга, не подозревая о том, сосал у меня отменно... у стройного, атлетически сложенного Толика была обалденная задница - небольшая, по-мужски аккуратная и вместе с тем сочная, словно налитый спелостью персик, с бархатисто-нежной на ощупь золотисто-молочной кожей, - в такую попочку было сладостно вдавливаться всем пахом, ощущая её упругую и вместе с тем мягкую - бархатисто-сочную - выпуклую округлость... грубоватый
Валерка, не будучи геем, каждый раз перед трахом жадно, запойно сосался в губы, и делал он это так чувственно и так страстно, что у меня от Валеркиного сосания каждый раз пробегал по телу щекотливо-колкий сладкий озноб... и был еще Вася, малость смазливый парень в звании младшего сержанта, у которого был вполне приличный - очень даже приличный - член... словом, каждый их этих парней был хорош по-своему, и трах у меня со всеми четверыми, впервые познавшими в армии сладость однополого секса, был обоюдным и взаимным: они, наслаждаясь и кайфуя, периодически натягивали меня, а я, в свою очередь, с не меньшим наслаждением точно так же натягивал их, и при этом каждый из них, четверых сослуживцев, время от времени перепихивавшихся со мною в рот или в зад, думал-считал, что я это делаю лишь с ним одним - только с ним, и ни с кем больше, - каждый из четверых парней-партнёров был совершенно уверен, что он, и только он - он один! - является моим сексуальным партнёром...
Я, глоток за глотком отпивая мартини, неспешно всматриваюсь в фотографии
