знать, товарищ майор…
- Даже так? Действительно, мерзкая история. Как думаешь, эта твоя фройляйн не пойдёт жаловаться?
- Кому?! Да она и дома-то почти наверняка будет держать язык за зубами. Если, конечно, хочет когда-нибудь замуж выйти.
- А ты думаешь, она хочет замуж? – вскинул брови Каландадзе, - Э-э, да после такого впору в петлю лезть, а не под венец идти!
- Не знаю. Она говорит, у неё в городе жених есть.
- Небось, какая-нибудь сволочь из «гитлерюгенда»?
- Да какая теперь разница… Досталась-то она моим героям, а не ему!
Майор придвинул чернильницу.
- Ладно, - сказал он, накладывая на листок размашистую резолюцию, - Отправляй свою фройляйн домой. А героев своих предупреди – ещё одна такая Эмма, и каждый ответит по всей строгости. Не посмотрю, что у кого-то грудь в медалях и мать-старушка! Зачитай-ка ты им ещё раз директиву политотдела фронта об обращении с мирным населением. Пусть проникнутся.
- Зачитать-то недолго, товарищ майор. Сплошные «битте» и «данке шён». Словно немцы нас три года не резали, как скот, и целыми деревнями не сжигали…
- Не бурчи, старлей. Наши, как выяснилось, тоже не ангелы. Ещё вопросы есть?
- Никак нет, – козырнул я, - Разрешите идти?
- Иди, - махнул рукой Каландадзе, - Да не забывай о нашем разговоре.
Прямо у штаба я поймал «виллис» связистов.
- Дуй на губу!
Эмма дрожала, как осиновый лист. Сбиваясь, она лепетала что-то о больной матери и младших сёстрах.
- Мама и сёстры – это хорошо, – сказал я по-немецки, - Хотелось бы знать, где твой отец? В вермахте?
Девушка потупилась.
- Он… он… был доктор. Он погиб… Две месяца назад…
Я провёл ладонью по её льняным волосам.
- Успокойтесь, фройляйн. Это война. А теперь пойдём.
- Куда?
- Домой. Ты свободна, Эмма.
Девушка непонимающе захлопала ресницами. Потом обернулась на конвоира.
- Вы тоже можете быть свободны, сержант, - сказал я ему, - Вот распоряжение командира части об освобождении задержанной.
Конвойный пожал плечами и молча вышел, оставив дверь открытой.
- Ну, а теперь, - я расплылся в максимально любезной улыбке, - Как говорится, с вещами на выход!
Реакция немки на весть об освобождении была странной. Она разрыдалась.
- Warum?! – всхлипнула она точь-в-точь как тогда, когда я чудом вырвал её из лап смерти - Warum?!!
Я молча смотрел на её трясущиеся белые плечи, понимая, что пережитое отпустит её не скоро. Потом не выдержал. В конце концов, ей сейчас стоило радоваться, а не лить слёзы.
- Ну, ну, барышня… Успокойтесь, всё будет хорошо.
Я наклонился к ней, приобнял и поцеловал зарёванное полудетское личико. Только так я мог показать, что не желаю ей зла. Привстав на цыпочки, она в ответ неожиданно покрыла моё лицо судорожными поцелуями.
- О, герр офицер! О, майн готт… Данке! Данке!!
Слабый запах резины и кое-чего похуже заставил вспомнить, что ей пришлось пережить всего несколько часов назад. Клянусь, мне, повидавшему на войне много крови и дерьма, стало вдруг до такой степени стыдно перед этой жалобно скулящей девчонкой, что я уже не знал, как загладить свою вину. Вернее, вину своих сорвавшихся с цепи кобелей, злобно изливших в неё всю давно копившуюся любовь и ненависть.
- Эмма, - пробормотал я, - Тебе пора. Нах хаус. Домой…
- Герр офицер! Герр офицер!
Она буквально повисла у меня на шее, словно боясь, что если расцепит руки, сюда тотчас ворвётся толпа бугаёв с расстёгнутыми ширинками и противогазом. Я прижал её к себе, физически ощущая каждую выпуклость упругого юного тела. Глупышка, ты меня ещё и благодаришь?! Командира своих палачей? Ну так отблагодари по-настоящему! В момент, когда наши губы слились в трогательном поцелуе, я понял, что сопротивляться она не будет. Впрочем… нет, не сейчас… И уж точно не здесь.
- Эмма! – с трудом оторвал я девушку от себя, - Тебе не стоит тут задерживаться…
По моему сигналу подали «виллис». Хорошая техника, умеют союзники делать машины. И не только машины.
- Садитесь, фройляйн! Вас отвезут к матери. С вами обошлись нехорошо, поэтому – вот… держите, - я протянул ей две банки американской тушёнки, - Просьба больше с гранатами не путать.
Она натянуто улыбнулась.
- Данке шён…
Понимаю, это слабая компенсация за перенесённые страдания. За твои растерзанные дырочки и футбол с глотанием жидкого поноса. Но ничего. По крайней мере, ты осталась живая. В случае чего – стыдно было бы сказать больной муттер, как погибла её дочь…
- Отвезёшь её вот по этому адресу. И чтоб никаких… ну, ты понял. Ей и так досталось.
Сержант-водитель подтянулся.
- Да я с этой немецкой сукой срать на одном поле не сяду! У меня двое детей и жена в Воронеже!
- Вот так бы все и рассуждали…
Мы встретились примерно через полгода. Война к тому времени давно закончилась. Рядом с Эммой по улице степенно вышагивал долговязый юноша в фетровой шляпе – очевидно, тот самый жених, а теперь, скорее всего, муж. У неё самой подрастал аккуратный круглый животик. Заметив меня, она раскрыла рот и сделала шаг навстречу, но под пристальным взглядом спутника осеклась. Так мы и прошли мимо друг друга, ничем не выдав знакомства. Какая ирония, подумал я. Из нас троих, пожалуй, только этот чудак в шляпе свято уверен, что Эмма носит под сердцем его ребёнка. Только вот как он отнесётся к тому, что в их резной колыбельке заверещит чёрный как смоль мальчонка с крючковатым носом, как у демобилизованного рядового Габелия? Или девочка с нелепо оттопыренными ушами, как у сержанта Дидуха? Эта мысль меня настолько взбудоражила, что я расхохотался прямо на ходу. Немцы испуганно оборачивались, не понимая, что могло так рассмешить бравого советского офицера…
