руки, с вывалившимся из расстегнутой ширинки болтом я грозно двинулся на него со зверским оскалом, и шутливым рычанием. Паренек, сразу врубившись в игру, испуганно прижался к стенке, закрываясь руками и делая большие глаза; затем, не выдержав, засмеялся, и бросился мне навстречу. Мы вновь сплелись в объятиях. Нацеловавшись вдоволь, я усадил его на свой корень, перенес в комнату и раздел.
- Ну что, малыш, в гусеницу мы уже поиграли. Может, сыграем теперь в мотылька, а? А там глядишь и воробушка на дудочке изобразишь?
Он, улыбаясь, закивал.
- Можно попробовать... Да вот только вряд ли у нас получится на дудочке, скорей на столбе!
- Ну и ладно. Тогда сначала ступай греться-купаться. А я тут пока все приготовлю.
Отведя его в ванную, пустив горячую воду и разъяснив что, где, к чему, я вернулся в комнату. Включил тусклое бра из морской раковины, магнитофон с Морриконе, и зажег печь, оставив дверцу открытой. Огонь в ней хорошо был виден с тахты. Быстро разобрав постель, отправился на кухню готовить нехитрые угощения. Из ванной раздавались плеск и фырканье. Слава небесам, в безводном нашем городишке в это время суток в кранах еще была вода.
Заварив крепкий кофе я накрыл в комнате столик и улегся на тахту, дожидаясь гостя. Можно было, конечно, и присоединиться к нему. Но накануне была принята сауна, да и не решался я лишний раз светить перед пареньком своей лохматой наготой. Тело мое в отличной форме, но, все же, это тело 40-летнего мужика.
Кофе остывал, леденело в морозилке "Шато", а парень явно не торопился явить мне свою сияющую чистоту. Но вот, наконец, вместе с Морриконе стих плеск в ванной. Я сменил его на рондо Вивальди и узрел в двери закутанного в, явно великоватый ему, банный халат Воробушка. Румяное его личико радостно сияло, влажные волосы торчали во все стороны. Путаясь в длинных полах, он добрался до стоявшего рядом со столиком кресла, уютно разместился в нем и, взяв бокал с уже разлитым "Кьянти", несколько растерянно произнес:
- А я ждал-ждал тебя в ванной, а ты все не идешь. Ну вот, надоело, я и вышел... Да нет, вру. Так у тебя там здорово! Не то, что едва теплый душ в общаге. А у тетки и того нет.
Попивая вино мелкими глоточками, и заедая его ломтиками сыра, он оглядывал комнату, бросая на меня осторожные взоры, а затем вновь заговорил:
- Это ты тут значит обитаешь? А что ж окно-то не закрыл? А, ну да - подглядывать некому. Больно тут пустынно как-то и... не похоже на твое жилье.
Хоть я и был тут всего пару дней назад. И проветрил, и протопил, конечно же, во всем чувствовалось внимательному зрителю некая заброшенность, отсутствие постоянного ухода, человеческого участия и тепла. Мелкие эти детали проглядывались и в запыленных окнах, коврах, и в давно не мытом паркете, да и в той, пусть едва уловимой, затхлости воздуха, которая исчезает лишь при постоянном жильце. И я не отрицал, что квартира эта не моя, и что оставлена она на мое попечение, и что живу я в значительно более уютном доме.
Парень спокойно воспринял объяснения, сменил сыр на дольки апельсина и протянул мне пустой бокал. Когда я вновь его наполнил, он подкатил кресло поближе к печке и протянул к пуфику у люка розовые ступни, жмурясь и млея от жаркого ее дыхания. Мы еще какое-то время расслабленно болтали ни о чем, поглощая легкий ужин. Он оказался весьма интересным собеседником, остроумным и ненавязчивым. Я с удивлением отмечал про себя как у нас, таких разных, много общего, как уютно и легко мне с ним. Именно тогда, во время этого безобидного трепа и появилось в груди легкое, сначала едва уловимое щемящее чувство.
Я хотел его, хотел его страстно и неистово, и все же не спешил, сам же затягивая беседу, продлевая эту сладкую пытку, упиваясь созерцанием тонких кистей его рук и едва заметного светлого пушка чуть смуглых ног, его милой улыбки и вспыхивавших в бездонной глубине карих глаз веселых искорок. Когда вино благополучно перекочевало в наши утробы, я вновь разогрел кофе, добыл из холодильника начатую накануне бутылку "Larsen", набил свою вишневую трубку душистым марокканским табаком и, раскурив ее, вернулся в комнату.
Согнал с кресла разомлевшего Воробушка. Занял его место и усадил себе на колени. Мы продолжили беседу, теперь уже более игривую и вольную. Малыш, играя завитками волос на моей груди, деликатно расспрашивал о былых похождениях, и я кратко поделился воспоминаниями и далекой юности и недавними, попутно узнавая и о его небогатом опыте. Вскоре он изменил позу. Оседлав меня и легко поглаживая, он елозил на возбужденном корне, уже полностью распахнув халат и открывая взору крепенькую грудь и животик. Мошонка его укрывала виднеющуюся снизу головку моего члена, его же собственный выстреливал из темно-бронзового кустика вертикально вверх, прилипая к животу.
Наконец беседа, прерывавшаяся уж пару раз, иссякла. Парень, полностью сбросив халат, освободил от одежды и меня. Начиная от ног, лаская языком и губами, он подымался все выше, пока не достиг сплошных лобковых джунглей. Зарывшись в них, застыл ненадолго, а затем поднял удивленное лицо:
- Ну, слушай, ты такой чистый, будто только что из ванной! Ты может, в кухне подмывался? Да нет. Непохоже... Ведь ты и на лестнице уже был такой...
Я лишь молча ухмыльнулся и, разведя пошире бедра, вновь склонил его к жаждущему ласки корню.
Уж как он только над ним не изгалялся! Хватал губами и снизу, и сбоку, и сверху. И вновь пытался заглотать. Никак. Больно жирный червячок попался. Бедный Воробушек - раскраснелся, сопит, слюни пускает, руками за ствол ухватился. Упрямый! А там, гляжу, дошло до него, что против природы не попрешь, - смирился и давай его как конфетку лизать, да все по уздечке норовит. Тут уж я не выдержал. Не хочется так вот кончать. Это прям как в горлышко бутылки целить. Ухватил за плечи, да вновь сверху усадил.
- Лады, хватит уж пресмыкаться. Раз так не получается, надо классиков вспоминать. А из их сентенций можно сделать вывод, что рожденный летать ползать не умеет. Давай-ка мы попробуем из тебя мотылька сделать.
- Да-да-да! Хорошо тебе говорить. Куда ж этот обелиск-то вставишь? Он же мне все нутро разворотит! Да я такой громадины в жизни не видал! Даже у абреков!
- Ну, во-первых, многого ты еще не видел. А, во-вторых, всего можно достичь упорством и тренировкой. Вот мы ее сейчас и начнем.
Зацепив парня все на тот же "крючок", я отправился в ванную. Добыл из шкафчика некую чудную мазь и... детскую соску этакого современного дизайна. Разогрел на кухне водичку и залил в нее. Соска была примечательна тем, что плавно утончаясь к вершине, заодно и смягчалась. А на попке, диаметр которой почти соответствовал диаметру моего ствола, имела крышечку, через которую и вливалась жидкость. При прямом использовании, которого она у меня не знала, пипочку сверху следовало проколоть.
Имея от матушки-природы этакий "подарочек" у меня иногда возникали проблемы с партнерами. Увидев как-то у родственников сие чудо, я быстро мысленно сравнил его со своим. Оценил все достоинства. Расхвалил до небес и сам продукт и продукт их совместных усилий, которому он-то и предназначался, и расспросил где ж его можно приобрести. Конечно, соску, а не мальца. Так она у меня и появилась и не раз уж выручала в постельных баталиях.
Вернулись мы в комнату. Экипировку я отправил на тумбочку, парня на тахту. Молча напоил его остатками коньяка и принялся изучать нежное, благоухающее парным молоком тело.
Как описать чувства, испытываемые, когда ощущаешь под ладонью нежную бархатистую кожу еще не сформировавшегося окончательно, но упругого тела и легкий шелковистый пушок предплечий и бедер; темные, невообразимо нежные бугорки сосков, твердеющих под подушечками пальцев и мягкую впадинку пупка; толстенькие розовые пальчики стоп с усеянными крапинками лаковыми ноготками и жилку, пульсирующую у основания корешка, скрытую от глаз аккуратным, мускусно благоухающим кустиком лобка? Как передать что чувствуешь, касаясь кончиками пальцев промежности и на миг испуганно сжавшегося валика ануса?
Гладя и целуя, я мягко перевернул своего купидона на живот и поразился впервые открывшемуся виду его высоких совершенной формы ягодиц. И пусть простит мне читатель избитое сравнение, но в тот момент, озаренные оранжевыми
