без порток, а в шляпе. Форсу в нём много, выпендрёжу пустого, с его мягкотелым характером мальчишку не воспитать. Распустили пацана, а теперь жалуются. Так уж и до милиции недалеко.
Да, вроде бы сдружились они с Рэмкой крепко. Вот и теперь я на веранде замок починяю, а эти черти рядом в траве кувыркаются. Юрка то и дело тормошит Рэмку: то щекочет его, то опрокидывает к себе на колени. До того уж раззадорил, что мальчишка стал визжать и хохотать, как полоумный. Того и гляди – родимчик хватит. Я как выскочу, как гаркну в сердцах:
— Кыш, черти полосатые! Всю траву мне перемяли! Как теперь косить буду? Щас я вас – хворостиной!..
Взметнулись мои щеглы и дёру, за оградку. Рэмка — в совершенно растрёпанном виде: волосы всклокочены, как воронье гнездо, майка комом выбилась, трусы белые из-под штанцов виднеются, сандалет с ноги спал, он его – хвать в руку… А как за штакетник забежали, остановились там и смотрят с вызовом: врёшь, не возьмёшь теперь. Не твоя, дескать, территория. Ах ты, в рот вам тыква!
Этим летом новая напасть: взбрело Юрке в башку нужник наш подправить. Я попервоначалу удивился даже такому рвению: Юрка ведь — лоботряс законченный, отлынивать от работы – самое для него то. Забили они с Рэмкой все щели в дверях, навесили крючок из проволоки, а на стульчак фанерное сиденье от унитаза присобачили. И на какой только помойке они такое откопали? Я им препятствий не чинил: чем бы, как говорится, дитё ни тешилось. Оно и польза какая-никакая во всём этом деле имеется. Тут бабка Пелагея к матери моей покалякать приходила, по нужде потом отправилась. Выходит – счастливая: «Ох, ну у вас и тувалет таперича! Культурно, прям как в городе!» Скажет тоже! Культуру ты ей, вишь, на старости лет подавай!
Да эти охламоны перетаскали у меня все гвозди, все шурупы с гайками! Я смотрел и ждал, чем эта канитель с сортиром кончится. И вот – дождался-таки наконец. Вынес Полкану кости, слышу: в туалете неподалёку возня какая-то, смех вроде, не разбери-поймёшь. Потом – голос Рэмкин, взволнованный, на комариный писк похожий:
— Нет, ты знаешь, как встань? Ты на колени встань, вот на эту штуковину…
Занятно, о чём это они там вдвоём шушукаются? Как бы проведать-то? И тут меня враз осенило. У меня в сарайчике что-то вроде домашней мастерской. Так там сбоку каморка есть особливая, дверь в ней на ключ запирается. Туда мой покойный батяня, помню, добро всякое колхозное складировал, честно скоммунизженное: лопаты там, грабли, рубероид, жесть, торф, цемент, удобрения для сада-огорода и прочее, что плохо лежало. Хас-булат удалой, бедна сакля твоя… «Подальше положишь – поближе возьмёшь», — любил приговаривать. Золотые слова. Зато и дом у нас теперь полная чаша, всем на загляденье, ворам на зависть: железом крыт, мебель всякая разная — есть где притулиться, в зале телевизор с радиолой впридачу. В хлеву живность мычит, блеет и хрюкает. А что туалет без крюка был – так ведь это ещё не показатель. Моя позиция известная: сортир – он сортир и есть, что в нём воровать-то? Да у нас ведь в деревне как — народ простой, бесхитростный, зато со смекалкой: двери в сортирах испокон веку без замков и крюков всяких делались. Одной простой верёвкой обходились. По ней и определяли, есть кто внутри или нет. Ежели верёвка, к примеру, внутрь втянута – занято помещение, ну а когда снаружи болтается – свободен вход, значит, заходи, не бойся.
Каморка, про которую я речь веду, одним боком к уборной примыкает. Стена там дощатая, а в ней сверху дырка неприметная имеется. Я об этой дырке вроде как и подзабыл уже. Я в неё мальцом, лет эдак уж не помню сколько назад, за старшей сестрой Тамаркой подглядывал, Юркиной, то бишь, мамкой. Уж больно мне тогда хотелось женские прелести поближе рассмотреть – эти самые, между ног которые. Незрелый был ещё совсем, щенок щенком, – вот и лезла в башку всякая такая бодяга. Один раз слазил, другой — красота!.. Видно всё, как на ладони! Ещё и приятеля Данилку хотел с собой заодно на бесплатный «киносеанс» позвать. А потом батяня это дело просёк и ремнём меня отъелозил, как ту самую сидорову козу. Уж больно покойный был на расправу крут. Такую выволочку мне задал, что мне, знамо дело, надолго подглядывать расхотелось.
Да ну так вот. Я в эту кладовку прокрался осторожненько, чтоб ребятню не вспугнуть, щель отыскать пытаюсь. Гляжу – протрухлявело всё уже порядочно, мать честнáя. Ну да ладно, не об этом речь. Ан не все дыры законопатили, конспираторы хреновы! Кое-что и на мою долю осталось. Я толь тихонечко отогнул – нашёл-таки в одной из досок дырку от сучка. Припал я к этой дыре, глазом зыркаю, дышать стараюсь через раз. Сначала не увидал ничего, вроде как тьма кромешная, зато потом такое усмотрел!.. Даже произнести неловко. Наш-то обалдуй рейтузы драные с себя до колен спустил, ноги раскорячил, а Рэмка снизу пристроился и перец ему сосёт. И прям так усердно сосёт, будто во рту у него эскимо на палочке или конфета какая большая сладкая. Нос сморщил, а глазюки от натуги на лоб уж, смотрю, полезли. Тьфу ты! Ах, паршивцы! И где только научились этому?
Это всё Юрка, ясен пень, додумался до срамоты такой. Кому ж ещё? Он там у себя в городе видики смотрит со всякой фигнёй. И вообще, развит очень, не по годам. Одно слово – акцелерат. А ещё целыми днями по улицам да подворотням гоняет, на роликах и без. Присмотра за ним никакого. По подвалам со всякой шпаной блукается. Ещё неизвестно, как они там в подвалах своих время проводят. Одна дурь в головах. Оголодали они там, что ли, в своём городе? Пацан на деревенский харч так и набрасывается, метёт со стола всё подряд… Эх, да что там говорить, от городов – самое что ни на есть зло. Скучились там в тесноте-то, едят сплошь одну химию. А от тесноты да от химии этой и мысли в голову лезут ненормальные всякие.
Наблюдаю я, значит, за всем этим непотребством, а сам думаю в растерянности, что делать-то? Какие такие воспитательные шаги немедленно предпринять? Потому как все вещи по комнате куда ни попало расшевыркать или на заборе углём похабщину написать – это одно, а тут совсем уж другая статья получается. Ну уж и оказия, мать твою за ногу! Представляю: сейчас вот выйду отсюдова, к туалету подкрадусь и как дверь-то распахну у Юрки перед самым носом. Ага! А они мне – хором – испуганно и возмущённо:
— Эй, эй, куда? Сюда нельзя!
— Дверь закройте!
— Занято!
— Что за борзость? Стучать нужно, когда заходите! – Это Юрка так скажет. Он на язык бывает временами больно дерзкий.
А я ему, со спущенными штанцами-то:
— Стучать? Я тебе щас по башке настучу, засранец! Моржовая твоя голова! Охламон паршивый! Это чем вы тут занимаетесь, вдвоём-то? Совсем охренели?
А Юрка глазки недоумённые на меня вскинет:
— Да вы чё, дядь Егор? С луны упали? Скажете тоже… Мы тут стенку починяем. Правда, Рэмчик? Просто я попúсать захотел, и всё. А что, уж и попúсать нельзя, что ли?
Ежели этому Юрке шибко надо, то он хоть отроком иконописным прикинуться может. И личико ангельское состроит, и невинную улыбочку изобразит – это он умеет, он такой! Вот и возьми его, паршивца, за рупь за двадцать!.. А ежели ещё дверь не сразу откроется, это на крючке которая? И я стоять буду, дёргать – дурак дураком… Они там, конечно, все улики в штанцы моментально попрячут и надо мной вдосталь посмеются. Ну уж нет, я из себя придурка строить не дам!
Пока я так про себя рассуждал да прикидывал, смотрю: лицо у нашего шалопая красное и напряжённое сделалось, какое-то сосредоточенное. Нижнюю губу прикусил, глаза зажмурил, тужится. Ни дать ни взять – сейчас кончит. Вот же где стервец, ядрёна Матрёна! Ну так оно и есть. Дёргаться стал, голыми ляжками трясти – и всё Рэмке в рот. А тот, как телок, видно, и рад подставить. Даже не поморщился нисколько. Вот так Рэмка! Браво! Ай да тихоня! Услужливый ты мой! А я-то, по простоте душевной, думал – он робкий совсем, стеснительный. Ведь чуть что – сразу в краску ударяется, из ругательств одно только слово употребляет: «дурак». Но наш тоже хорош гусь! Надоело дрочить в гордом одиночестве – скучно и неинтересно, решил вот в люди податься. Соседского мальчишку для своих срамных целей приспособил. Взять бы сейчас хороший пук крапивки да Юрку и отодрать, прям по тому месту, которое у него так чешется. Чтоб снова попрыгал у меня,
