я поспешил удалиться, чтобы прохожие по ошибке не приняли меня за мерзкого любителя детских прелестей. Наверное, так всё же подумали обо мне невесть откуда появившиеся зеваки, которые пропустили первую часть спектакля. Да, что ни говори, Рим – жестокий город, и так было всегда!
Когда мы с девочкой зашли в подъезд и стали подниматься по лестнице, я припомнил нечто очень важное, — то, что на время как бы даже выветрилось у меня из головы. Я вспомнил, что мы с Мартой уже почти месяц как не живём вместе. Моя благоверная наставила мне рога, да ещё как наставила – сбежала с синьором Фурадо, интендантским полковником, оставив мне душещипательную записку, прямо как в любовных романах. Однако знать об этом прискорбном факте девчонке совсем необязательно.
— Прежде всего тебе надо помыться, — говорю я. — Скоро придёт моя жена, и если она увидит, какая ты замарашка, она откажется взять тебя на работу. И переоденься во что-нибудь более чистое. Погоди-ка, сейчас я тебе подыщу.
В одном из шкафов нахожу какое-то поношенное платье. А что? Этот голубовато-сиреневый цвет так пойдёт к её рыжим кудряшкам! Небрежно, жестом богача бросаю ей:
— Примеришь вот это… Или вот это ещё…
Просто чудо, что я не выбросил это тряпьё на помойку. Надо же, пригодилось!
Она взяла всё это в охапку и послушно потащилась за мной в ванную комнату. Я отвернул краны, чтобы наполнить водой мраморную ванну. Прочь, прочь эти мерзкие, грязные обноски! Они годятся только на то, пожалуй, чтобы растопить ими печку на кухне.
Увидев мою маленькую гостью нагой, я обомлел: божественно! Огненно-рыжие кудри, кожа как перламутр! Такое совершенство форм, что хоть святую Мадонну с неё лепи. Матерь божья, бывает же такое! Надо ли добавлять к этому, что я совершенно потерял голову при виде этого чудесного, едва распустившегося цветка. Видеть рядом с собой кусочек нежной, аппетитной плоти и не попробовать её на вкус – это было свыше моих сил. Я не церковник и не святоша, у меня тоже временами бывают чувства. Эти губы! Пухлые, свежие, яркие, словно вишни, они могли бы так приятно обвиться вокруг моего члена!
При одной лишь мысли о возможном соитии я ощутил непривычную дрожь в коленях. Иногда даже у совершенно нормального человека в жизни бывают моменты помутнения рассудка, когда он творит поступки, не согласующиеся со здравым смыслом, поступки, продиктованные исключительно тёмной стороной сознания. Можете называть это искушением, бесовским наваждением, амоком, душевным вывертом начинающего стареть идиота – как вам будет угодно. То же случилось сейчас и со мною…
— Что вы хотите делать? — испуганно спросила девочка, когда увидела, что я поспешно освобождаюсь от штанов.
— Не бойся! Я не сделаю тебе больно. И ничего плохого с тобой не будет, — с придыханием зашептал я.
Я сжал член, подвинулся к девчонке и поднес его к самому её рту:
— Возьми, возьми его… Представь, что это кларнет. Да, да, кларнет. Ты видела когда-нибудь кларнет? Сыграй же на нём партию… Возьми его в рот, ну же…
— Мне… сосать? Ах, вы!.. Да как вы можете?.. Такой солидный, благочестивый синьор…
Благочестивый? Она что, приняла меня за святого отца? Это, конечно, делает мне честь, но…
— Тише ты, дура! — раздраженно зашипел я. — Не ори! Нету у тебя выбора, понятно? Или делаешь то, что я скажу и ничего с тобой не случится, ещё и денег дам, или…
— Да, а если сюда войдёт сейчас госпожа?
— А вот это уж не твоя забота. Хуже будет только мне, а тебя просто выставят на лестницу.
Маленькое скверное чудовище, побирушка чёртова, ты приступишь когда-нибудь к делу или нет? Не видишь разве, что я весь горю от нетерпения? Нечего тут изображать из себя святую невинность! Покажи, как ты ублажаешь своих братьев и их многочисленных дружков! Ведь ты это делаешь задаром, сопливая дрянь? Ну вот, а я дам тебе двадцать лир. Даже двадцать пять, чёрт с тобой! Столько ты никогда не наклянчишь на улице. Наши политики любят рассуждать с трибуны о морали. Безнравственно и омерзительно растленье, но во сто крат безнравственнее взвинчивать цены на продукты, лишая при этом людей работы и загоняя их тем самым в горькую, беспросветную нужду.
Мне кажется, что экономический кризис, по большому счёту, придумали богатые, чтобы ещё больше прижать бедных. Во всяком случае, никто не посмеет отрицать, что этот проклятый кризис– прямое следствие деятельности наших толстосумов… Ну давай же, соси, чего остановилась? Видишь, он ещё даже и не поднялся как следует. Мне, что ли, учить тебя, как это делается? «Такой солидный благочестивый синьор!..» Ну конечно, ведь до сих пор ты имела дела только с сопливыми мальчишками и с прыщавыми желторотыми юнцами, у которых в штанах то и дело вздымается огромный бугор, но они ещё сами толком не знают, что им со всем этим делать. Признайся, эти юнцы начинали с того, что по очереди запускали руки тебе под трусы и рассыпались при этом глупым смешком, так ведь?
Продолжала журчать вода, и на какой-то миг я ощутил себя древним римлянином в термах Каракаллы. Я выпрямился, отстранившись от моей юной любовницы, чтобы не стеснять её движений. Я гладил её волосы, а иногда, в моменты особого сладострастия, с силой сжимал её голову. Сверху мне плохо было видно лицо девочки, и я оставил попытки разглядеть его. Эх, а мне так хотелось видеть глаза ребёнка! То, что она была до невозможности грязная, возбуждало меня ещё больше. Такого я не испытывал даже с Мартой. Что Марта? Марта всегда была невероятной чистюлей – это меня, признаться, всегда несколько раздражало. Перед тем как заняться со мной сексом, ей непременно надо было вылежаться в ароматической ванне, отполировать ногти, почистить зубы, опрыскать себя с головы до ног дорогими духами… А я втайне мечтал о страстной, взрывной любовнице, пусть даже грязной и продажной, о такой, которой даром не нужны все эти французские дезодоранты, притирания и прочие новомодные финтифлюшки, которая хороша просто так, сама по себе.
Лицо у девчонки было слегка испуганное, но покорное: поняла, наверное, что противиться бесполезно. Я же настолько возбудился, что никак не мог кончить.
Внезапно мне захотелось ещё больше грязи — ах, проклятая Марта, ты видишь, как я мщу тебе сейчас! — и я велел девочке повернуться ко мне спиной.
— Очень хорошо, моя маленькая кокетка, очень хорошо… — стал бормотать я, в то время как моя рука свободно путешествовала по её белоснежным бёдрам. — А сейчас ты уляжешься на живот, чтобы я получше смог осмотреть все твои прелести.
Она послушно улеглась животом на край ванны, опустив руки по локоть в горячую воду. Вот так, чудненько! Спина и аппетитные ягодицы, переходящие в маленькие стройные ножки… Что за наслаждение — держать всё это перед своим взором! Как сложена! Божествено! Просто рафаэлевская Галатея! Когда я раздвинул девочке ноги (ах, бесстыдница!), взору моему предстала очаровательная дырочка анального отверстия. Я ласково погладил девочку по спине, по худым и острым лопаткам, потом провёл пальцем по пояснице, снова перешёл на ягодицы… Нет, что ни говори, а хорошо быть повелителем! Достигнув снова дырочки, мой палец остановился как бы в раздумьи.
— Только не туда, синьор, пощадите! – услышал я вопль этой чертовки.
— Прикуси язык, замарашка!
— Да, вы не знаете, до чего это больно!
Нет, отчего же, знаю, вернее, могу себе представить: что-то вроде клистирной трубки, не более того. Я засунул один палец в покрытую лёгким пушком детскую письку, а потом…
А потом, когда она помылась, мы целый день прождали Марту, которая, естественно, не пришла, и я выпроводил девочку, не забыв дать ей на дорогу немного денег. Пора и в самом деле задуматься о кухарке, о такой степенной даме средних лет, а лучше, пожалуй, пожилой, которая опрятна, всё умеет делать и вдобавок не ноет…
25 апреля 2008 года
