и прочитала.
- Как дивно-то, - говорит ему, - как красиво. Дайте мне переписать?
- Да что Вы, - засмущался купец. – Это Вы диво-дивное, красота неописуемая. – И не радикрасного словца сказал, просто купец всегда говорил, что думал, а уж как волновался, так и сдержаться не мог. Тут уж женщина щечками-яблочками зарделась.
- Как же звать-то тебя купец с чернилами?
- Данилой.
- Не торговать бы тебе Данила, а книжки писать?
- А тебя как сударыня зовут-величают?
- Дуня я, - сказала женщина, да вздохнув добавила, - вдова Семена-плотника, с Торговой. – А вздохнула-то она потому, что вечная ей вдовья доля была. Муж у нее старый был, очень ревнивый. Слухи ходили, что и повод был. Потому он завещании е оставил, что если пойдет она после смерти его замуж, либо застанут ее с кем, то наследство у нее отобрать, саму в монастырь определить. А родни у Семена много было – следили за вдовой хорошо. Да оно и понятно – если что, то наследство к ним должно было уйти, а было оно не малое.
- Ну пошла я.
- Да уж и забыла тут с твоими чернилами-то, - осветила еще раз Дуня лавку и пошла.
- Так переписать-то возьми, - кинулся вслед Данила.
- Да ведь и не знаю, когда и отдам?
- Да ничто, как сможешь. – Дуня бережно взяла листок.
Вернула она его на следующий день. Данила ждал ее. Всю ночь с Зиновием про Дуню проговорил. Уж как он ее расписывал, друг нарадоваться на него не мог:
- Влюбился ты Данька, - это ясно. И сватом бы к ней пошел. Да ведь ты сам знаешь… - А Данька молчал на это, но понимал, что без нее жизни ему нет.
Он позвонил! Он позвонил! Позвонил Он! Скоро вернется. Скорей бы уж скорей. Чувство окрыленной радости – как будто на эту радость с крыльями запрыгнула и летишь, летишь. И не страшно совершенно. Так только душа летать может или ангелы…
И уж когда на следующий день Дуня пришла, то Данила ждал ее весь разодетый, причесанный. В небо не глядит, вирши не пишет, сердце того и гляди из груди выпрыгнет, а он только на дверь лавки и смотрит.. И она ему опять светом своим в лицо. Подошла к нему, обняла и говорит он ей:
- Люба ты мне, хочу всегда с тобою быть. – А она тут как задрожит, щечки-яблочки светом как засияют:
- И ты люб мне, Данилка мой ненаглядный.
Так вот и счастье пришло в их жизнь.
И оберегом их счастья был Зиновий. Дуня только с дома к Даниле пошла, а за ней следом его человечек, увидит что за ней родственник какой увязался, кистенем его по голове и тому больше подсматривать не хочется. А не пойман – не вор.
Только раз идет Дуня к Даниле своему, а улица вся городовыми перегорожена – царь Кузьма с Амстердаму возвращается. И проходу на Данилово предместье никакого нет. Уж она солдатика умолила, бежит через дорогу к любимому своему, а царь Кузьма на золотой карете прям перед ней = пальцем кривым на нее кажет, узкими глазенками на нее стреляет, нос крючкастый над губищами трясется, постельничий от ножного удара из кареты вылетает. И давая за ней бежать, городовым машет – держи мол. А заступник, что от Зиновия – он уж и сделать ничего тут не смог.
Дознался постельничий кто она такая и отпустил.
Пришла она к Даниле, а сердце не на месте у нее не на месте. Ему сказать ничего не хочет:
- Пустое, - говорит, - не знаю уж с чего и расстроилась. То ли с ноги не той встала, то ли косо кто посмотрел. – А Данила-то чувствует, что не говорит она ему что-то, скрывает и ничего понять не может.
А Кузьме просто женщина уже давно не нужна была. Ему женская любовь была нужна. Точнее, чтобы не насильничал он ее, а чтобы она вроде как ему сама навязывается.
Постельничий ловок был, понял, что деньгами тут не решится. Стал глубже копать и ему говорят – так мол и так – встречается она с купцом Данилой, который вирши сочиняет. А вирши его тогда уж известными становились, потому как мог Данила любого человека понять, и его чувства и душу.
Пришел тогда постельничий к Дуне и говорит ей:
- Ежели к царю не пойдешь, есть у меня список с виршей твоего Данилы. Слова там может и про что другое. Но прочесть-то можно по-разному. Мыслишки-то там крамольные. На дыбе он и сам это подтвердит. А у нас в стране купцом больше, купцом меньше – никто и не заметит. Так что скажешь свет-девица? – а глазки уже потухли, света и близко нет, щечки-яблочки червячки съели, бантик губок внутрь втянулся. Так за Данилку страшно. А самой потом как жить?
- И когда же идти? –
- Так завтрева к вечеру голуба и приходи, - постельничий поднялся, на пороге оглянулся, - А Данила-то у меня вот где, - потряс он кулаком и вышел.
Дуня постояла в раздумье и стала быстро одеваться.
Когда она уже входила в дом Зиновия, ее увидел Данила, который подходил к дому с другой стороны. «Так вот в чем причина. Вот ведь друг! Я ей уже надоел и она теперь с Зиновием». Данила тихо подошел к окну…
Он позвонил. Он приехал. Голос такой родной. Чем-то встревоженный. Или просто уставший. А где же жена, что-то не спросила. Наверно пошла в магазин. Завтра мы увидимся. Пуская ненадолго. Но я смогу поцеловать эти любимые губы. Он меня обнимет. Как же теперь лечь и спать? Невозможно…
Как сжимались у Данилы руки в кулаки, как ныла душа. «Вот ведь что случилось». Хотел войти сразу. Но разговор у них быстро закончился, Данила у окна все услышал. Когда Дуня вышла, то он вошел.
- Зиновий, я все услышал. Дай мне пистолет, я убью царя. –
Зиновий посмотрел на него:
- Пошли за пистолетом, - они прошли через две комнаты и вошли в какую-то кладовку, в которой мутно горела лампадка. Зиновий пропустил Данилу вперед и как только тот вошел, закрыл дверь. Данила кинулся к двери и услышал глухой голос Зиновия:
- К царю тебя дурака близко не пустят. И себя и Дуню погубишь. Я сам все сделаю. А ты пока охолонь. – Данила услышал звук удаляющихся шагов Зиновия. Как только он не стучал, дверь ему никто не открыл.
В Грановитой палате, где заседала боярская дума, была смрадно. Бояре прели в шубах и шапках, курили, плевались на пол. Холопы разносили водку, бутерброды. Царь дорешивал какие-то свои вопросы с постельничим.
В этот момент вошел Зиновий, молча вынул из-за пазухи длинный пистолет и дважды выстрелил в царя…
Лишь бы солнце осталось гореть,
Малахит чтоб смотрел глазами,
Чтобы яблочкам щечкам цвесть,
Что к губам прикоснулись губами,
Я за это готов умереть,
Чтобы свет оставался в Вами!
