обхода, когда каждый в палате занялся своими делами, Витька снова ходил по коридору. Теперь он двигался хотя и медленно, но, почти не держась за подоконник.
Через пару дней таких упражнений он уже вполне уверенно мог дойти до туалета, умывальника. А еще через тройку его перевели в палату, где были одни мальчики разных возрастов. Самым младшим оказался Витька. Трое мальчиков были лет по четырнадцати. Оказался здесь и тот самый Миша, что водил его в туалет. В палате этой не было той гнетущей тишины, что висела в предыдущей, в которой Витька провел несколько дней после ухода мамы. Мальчишки веселились в меру возможностей. А вечером, когда приходила медсестра, объявляла «отбой», погасив висящую под потолком люстру, зажигала взамен ее, одиноко торчащую над дверью синюю лампу, и уходила, начинались разговоры о ведьмах, привидениях, но мало по малу старшие ребята переходили к теме о девчонках. Сначала разговор вертелся вокруг достоинств Маши, Ксюши, Тани, Клавы – девочек тринадцати, четырнадцати лет. Обсуждались размеры сисек, округлости их попочек. Ну и, конечно, возникал разговор, кто кому дал. Таню, самую старшую из девочек, как выяснилось, уже не по одному разу попробовали и Коля, и Миша.
И тут первенствовал Коля – белобрысый крепыш четырнадцати лет.
- «Расскажи, расскажи, как ты Машке целку ломал!» - попросил кто – то из мальчишек.
- «Да ну вас! Чего рассказывать?» - стеснялся Коля: «Затащил в клизменную, положил на кушетку и вдул. Чего еще».
- «А как ты ее тащил? А она чего – упиралась?».
- «Да нет. Она особенно и не упиралась. Так, для виду».
- «А когда ты ей вдул – она чего?»
- «Ну, так она же целка была. Конечно, ей больно стало. Она и вскрикнула, да я ей ладошкой рот зажал, чтобы не орала».
- «Ну а дальше?»
- «А что «дальше»? Целку порвал и ебать начал».
- «А она?»
- «Ну, ей же больно, она и хныкала. Слезы лила. И все просила «Коля! По - тише. Больно - же!». А я, знай, ебу ее. У нее пизденка – то маленькая, хуй еле протискивался. Самому не фонтан даже было. А потом у нее там как – то мокро стало, и хуй уже свободнее, почти как у Таньки, скользил».
- «Ну, а потом?»
- «А что «потом»? Наебался, вынул хуй, встал. Хуй, яйца - в крови. У нее на пизде, на животе тоже кровища, И из пизды на кушетку течет. Она тоже встала, за пизду рукой держится, носом хлюпает. По щекам слезы. Говорю ей: «Не хнычь – через день заживет» Подвел ее к ванне, поднял, в ванну поставил. Рубашку с нее снял, чтоб не замочить. Воду открыл маленько, чтобы не сильно шуметь. Говорю: «Помой пизду – то». Сам трусы снял и тоже в ванну залез. Она помылась, я стал с хуя кровь смывать. Ну, оделись, и пошли каждый к себе».
Мальчишки восхищенно смотрели на Колю – «Вот это да! Девчонке целку сломал!»
Из этого рассказа Витька запомнил, что когда девочку ебут первый раз – «ломают целку» - ей бывает больно.
Дни текли однообразно: утром ребятам, еще не отошедшим от сна, медсестра сует под мышки градусники, потом умывание, потом привозят тележки – одну с большими снежной белизны и пышными полу-буханками хлеба, а другая с мисками, ложками и кружками. Все это разносилось нянечками по ребячьим тумбочкам. Потом въезжала и третья тележка с двумя огромными кастрюлями, в одной из которых была какая – то неопределенного цвета не то каша, не то суп. В другой – горячий душистый чай. И то, и другое нянечки разливали приличных размеров половниками по мискам и кружкам.
Ну а после завтрака приходил доктор, вернее «докторша», потому что это была женщина лет сорока, сопровождаемая медсестрой, которая несла целую стопку папок с историями болезни. Докторша подходила к кровати, присаживалась на край, сестра отыскивала папку с фамилией, лежащего на ковати, и подавала ей. Начинался «медосмотр». Потом, когда докторша покидала палату, спустя некоторое время появлялась другая медсестра, и начинались «процедуры»: кому – то прямо здесь, в палате делали уколы, других куда – то уводили, и возвращались уведённые через час, полтора. Наконец, в палату снова въезжали тележки с мисками, ложками, кружками, с кастрюлями. Обед состоял из двух блюд супа и серого цвета котлеты с кашей. Все это запивалось компотом их сухофруктов. После обеда наступал «мертвый час», когда запрещалось выходить из палаты, разве что, только в туалет справить нужду.
А потом наступало время родственников. В палаты их не допускали, они выстраивались внизу на дорожке. Мальчишки, облепив подоконники, выглядывали каждый своих родителей, поднимался гвалт, в котором мало было что разобрать. Но все – таки мальчишки каким – то образом умудрялись сообщать стоящим внизу свои нужды и пожелания. К Витьке всегда приходила бабушка. Приносила она «передачу»: вкусную рисовую молочную кашу в кастрюльке, в небольшом черном чугунке обязательно легкий супчик на курином бульоне с кусочком мяса. И, конечно, кисть сладкого винограда, пару яблок или нежных, «не тронь меня, а то я потеку», персиков. Иногда в передаче были и темно красные помидоры, которые съедать можно было только в присутствии медсестры, следившей за тем, чтобы с помидора была содрана вся кожица и выбраны все семечки.
Хотя после больничного обеда до передачи проходило не так уж много времени, Витька буквально в считанные минуты управлялся с принесенным бабушкой. И уже через минут десять отправлял освободившуюся посуду обратно….
Дни шли своей чередой, Витька под воздействием лекарств и врачебных процедур креп.
Когда в очередной раз бабушка принесла передачу, неожиданно было объявлено, что Витькино лечение окончено, и его выписывают из больницы домой. Это было как гром с ясного неба. Дело в том, что в больнице строжайше было запрещено находиться в домашней одежде и даже хранить ее в палате. Когда Витьку в беспамятстве привезли, его переодели в больничное - полосатые хлопчатобумажные штаны и такую же куртку. В этой одежде он и носился теперь по коридору с мальчишками в догонялки.
Бабушка, не зная, что Витьку выписывают, одежду для него не принесла. Передачу Витька, тем не менее, быстренько умял – не нести же обратно домой. Но что было делать с одеждой – вот ВОПРОС!!! Больничную одежду с него сняли, и нянечка тут же унесла ее из палаты. Пришлось бабушке снять с себя кофту, одетую ею в дополнение к платью по случаю прохладной уже осенней погоды. Витька закутался в нее, закатав рукава, и в таком виде отправился с бабушкой домой. Погода стояла тихая, солнечная, поэтому Витька и бабушка не очень – то и расстраивались, что на Витьке ничего кроме бабушкиной кофты нет. Без приключений выбрались они из больничного парка, состоявшего из высоченных карагачей, осыпавших уже пожелтевшую листву, пересекли громадный, обнесенный прозрачным забором из колючей проволоки пустырь, все пространство которого в летнее время было сплошь покрыто ярко красными маками, и вышли на улицу Токтогула, проезжая часть которой была покрыта бутовым камнем, и через несколько кварталов уже подходили к дому.
Витька заторопился, дернул ручку калитки и очутился в родном дворе с небольшим садиком с тремя высокими вишневыми деревьями, двумя яблонями белый налив и одним персиковым деревом. И какой же родной показалась ему чугунная на одну конфорку печка – буржуйка, стоявшая посреди хозяйственной части двора!
И тут он увидел на дорожке, идущей вглубь садика, девочку по возрасту его ровесницу. В первый момент Витька оторопел, в сердце его кольнула даже некое чувство ревности: это еще что такое! Какие еще черти и зачем принесли сюда эту непрошеную гостью? Девочка тоже смотрела на Витьку с удивлением широко открытыми глазами.
(Интересно? Читай следующую часть)
