а трусы и так уж валялись где-то. И вот голенькая уже прижимается к Васильку, гладит его дубину, едва не теряя самообладания от дикого желания насадиться пиздой на эту вещь.
Васька тоже не совсем дурак, даже не ожидала от него такого: подхватил под жопу, прижимает к себе, трётся головкой по животу. Хоть на цыпочки вставай, чтобы прикоснуться хоть лобком к этой головке. Скорее всего это у него инстинкт проявляется. Говорят же, что дураки ебаться мастера. Никакие моральные препоны им не мешают. Пора, пора уже и на кровать его укладывать.
Нет, вначале самой лечь. Надо же показать малоумному, где эта дырочка, ой, какая мокрая, и куда ему свою палочку вставлять. А Василия тоже охватило дикое желание всадить этой много о себе думающей дуре, считающей себя самой умной и хитрой.
Если бы Катерина знала о том, сколько Васеньке известно о взаимоотношениях полов. Если бы. Постоянно находясь на виду, среди жильцов, до того примелькался, что на него просто перестали обращать внимание, как на что-то из интерьера. Вася, не конфликтный от природы, был вежлив и приветлив с жильцами, и они отвечали ему тем же. Всегда здоровался, откликался на любую просьбу. По началу относящиеся к нему с некоторой опаской жильцы, что ему, дураку этому в голову взбредёт, привыкли к его безобидности. Женщины подкармливали, жалели. Мужики щедро отсыпали мелочи. И никто из женщин, да и мужиков, ведущих свои разговоры об интимном, не обращали на крутящегося поблизости Ваську внимания.
А он впитывал эти познания, сравнивал их с узнанным из книг. Да ещё спасибо тёте Маше, просветительнице и первой учительнице. Так что Катька могла бы и не разваливаться на кровати с раскинутыми ляжками, показывая Ваське свою пизду, называя её дырочкой, могла бы не тянуть Ваську за хуй, направляя его куда нужно. Он бы и так всадил. Да он и всадил. От проникшего в неё огромного, твёрдого, будто деревяшка хуя, показавшегося ей размером с оглоблю, доставшего не только до матки, а куда-то до самого желудка и даже дальше, заполнившего всю её пизду, растягивающего стенки влагалища до невозможных размеров, до боли,до сладостной боли, вначале просто перехватило дыхание. Казалось, что эта Васькина палочка выдавила из груди весь воздух.
А он, зверь, попавший внутрь, принюхался, присмотрелся, замерев на мгновение, и вдруг двинулся назад, потянув за собой все внутренности. А затем так же медленно вперёд. Дошёл до матки, упёрся в неё. Господи, лишь бы не порвал ничего, не сдвинул! Ох, какой же огромный! Головка распирает стенки влагалища, с треском выдавливает из пизды воздух и тот, выходя, создаёт звуки, будто пизда пукает. Да не пукает, трещит. Трещит по швам. Оу, Васенька, ещё, ещё! И больно, и сладко. Нет, все те мужики, что тыкали в неё свои хвостики, все они, гордящиеся своим и писями, не стоят ничего по сравнению с Васькой. У него не пися, нет. У него писька. Огромных размеров хуй. Хуина. Хуище. Ой, мамочка! И как он ещё не разорвал бедную Катьку на много маленьких Катек своим агрегатом.
А Васька, пыхтя от напряжения, от наслаждения ли, всаживал и всаживал в пизду хуище, доставая при каждом толчке до матки, упираясь в неё мягкой, по сравнению с остальным, головкой, выжимал из Катьки стоны и крики. Она извивалась, рычала и орала, ничего не соображая, потеряв полностью контроль над собой. Она драла ногтями Васькино тело, кусала его за плечи, за грудь. А он, зверея от вида её сладких мук, всё драл и драл, не обращая, казалось, никакого внимания на мелкие, по его мнению, царапины и укусы. Нет, с тётей Машей, конечно, хорошо, но вот ебать Катерину Ивановну слаще. Намного слаще. Обладать этой, извивающейся от страсти под ним женщиной, слышать её вопли, видеть искажённое сладостной мукой лицо, безумный взгляд глаз, открытый рот, из которого вырывается хриплое дыхание загнанного зверя и звуки.
Сладостные для слуха любого мужика, зверя-хищника звуки побеждённой жертвы. И Васька скудным, по мнению Катьки, умом понял, что теперь Катька надолго, если не навсегда, его рабыня. Сексуальная рабыня. Только она навряд ли в этом признается. Скорее она будет считать себя госпожой. Но теперь она просто не сможет получить удовольствия, удовлетворения ни с одним мужиком. Ни с одним, кроме Васьки.
Катерина перестала кричать. Лишь хриплое дыхание и стоны. престала царапаться и кусаться. Её безвольное тело болталось куклой под Васькиным напором. Казалось, что если Василий не оставит её в покое, она просто помрёт. То-то будет славная смерть! Бабу заебали в усмерть. Померла от переёба. Привиделись заголовки жёлтой прессы, журналюги, толпящиеся возле Васьки и старющиеся взять у него интервью. Привиделись сплетничающие соседи.
Нет, не доведётся ей стать героиней сплетен и слухов. Васька, зарычав, засадив особенно глубоко, что вызвало очередной крик Катерины, застонал, замер, прижимаясь всем телом и выстрелил. Именно выстрелил. Да что там выстрелил. Произвёл залп главным калибром. Катька, даже в состоянии полубреда, ощутила, как тугая струя спермы бьёт в матку, заполняет влагалище, растягивая его ещё сильнее, старается найти выход. Застонав от наслаждения, Катерина ощутила, что кончает в который уже раз. Никогда с ней не было такого.
Немного полежав на теле истерзанной женщины, Вася откатился в сторону. Она, мокрая от пота, ощущала, как сперма из её влагалища, избавившись от пробки в виде Васькиного хуя, вытекает, стекает по расщелине, скатывается до задницы, смачивает анус и стекает на постель, обильно пятная простыню под Катькиной жопой. Немного полежав, собравшись с силами села, повела вокруг мутным взглядом. И кто из этих двух более сумасшедший? Попыталась встать. С первого раза не получилось. Кое-как приняла вертикальное положение. Штормило хуже, чем с перепоя.
Придерживаясь рукой за стеночку, побрела в туалет. Долго сидела на унитазе, не в силах встать. Пересилив себя встала, пощупала несчастную свою пизду. Под руками была вся в соплях, вывернутая едва ли не наизнанку, опухшая её пизда, её страдалица за хозяйкину страсть. Вход, растянутый огромной Васькиной дубиной, ещё не принял своего нормального положения. Она хихикнула, представив, что теперь так и будет жить с раскрытой пиздой. Это было скорее нервной реакцией организма. Пизда ныла сладостно. И этот сладостный зуд отдавался где-то в животе, поднимался к груди, застревал комом в горле.
Прокашлялась. Наклонившись над раковиной, попила воды из-под крана, смачивая пересохшее горло. Кое как перекинула ногу через бортик ванны, присела на краю, касаясь разгорячённой кожей попы холодного кафеля, настроила прохладную воду и направила струю душа в пизду. Прохладная вода остужала жар, вымывала из пизды сперму, приятно холодила. Катерина чувствовала, как стенки влагалища, остывая, принимают свою первоначальную форму.
Только вот губы долго ещё будут распухшими и вывернутыми. Представила негритянку с толстыми губами. У неё такие на лице, а у Катерины на пизде. Интересно, какая же баба сможет жить с этим ебателем кобыл, с этим жеребцом? Катька мысленно перебирала своих подруг, отбрасывая в сторону одну за другой не подходящие кандидатуры, примеряя их к Ваське. Упс! А вот эта подойдёт. Эту можно подложить под Васю.
Лилька, в миру Лилия Владимировна, такая же социальная работница, вечно хвастала, каких размеров и где она перепробовала, вспоминала скорее всего мифических своих мужиков. Не они её ебли, она их. По крайней мере по её словам. Вот Лильку и подсуну под Васю. Пусть проебёт эту хвастливую лахудру. Наслаждаясь прохладой воды, струйками ласкающими разгорячённую пизду, всё ещё не остывшую после ебли, представляла себе ясно, как на экране кинотеатра в три дэ, стоящую раком Лильку. Нет, лежащую под Васькой, иначе эта сука вывернется.
И Ваську, всаживающего в Лильку раз за разом свою дубину. Даже представила, как хуй, входя в пизду, тянет за собой в ниточку растянутые малые губы, как вытягивает их за собой, выходя из пизды. И какие распухшие будут у Лильки большие губы. И как она будет орать, извиваться под мужиком. И как будет просить о помощи, просить её, Катерину. И тут она появляется вся в белом и просит Васю прекратить терзать тётю Лилю, а вставить свою палочку ей. И Василий, который не посмеет её ослушаться, отпустит эту лахудру, всунет в Катькину пизду
