или хотя бы что-то сказать в оправдание. Я заявил ему (упирая на "дедовские" интонации), что с этого момента - раз уж так получилось, что мы оказались соседями! - я беру над ним шефство: - Будешь моим помощником, сосед. Договорились? Он выслушал это, послушно кивая опущенной головой. Глаза его суетливо бегали по сторонам, а лицо от волнения залилось густой краской. Так ничего и не ответив, он стремительно вышел за порог, направляясь в помещение казармы...На утреннем разводе я шепнул старшине, что было бы весьма неплохо дать мне кого-нибудь из новобранцев в помощники: предстояла трудоёмкая работа и выполнять её намного сподручнее вдвоём. Разумеется, он без малейших колебаний и лишних вопросов согласился, с ухмылкой кивнув в сторону стоящих в строю "салажат": выбирай любого из этих сопляков - заодно и уму-разуму, может быть, научишь! Не долго думая, я указал на Стасика: вот этот подойдёт! - и старшина дал ему команду следовать за мной:Нам предстояло заниматься покраской на невысокой металлической башне, которая была в стороне от всех гарнизонных хозяйственных построек, в самом дальнем углу территории. Медленным шагом мы двинулись к ней - я надеялся, что по дороге удастся разговориться со Стасом и добиться от него хоть какого-то внятного "признания". (Мне не давали покоя приятные воспоминания о ночной "игре" - от этих воспоминаний я чувствовал некую робость, однако росло и возбуждение, желание повторить всё заново!)... Но Стас, насупившись, упорно молчал, озабоченно пошмыгивая носом, за всю дорогу не обронив ни словечка, и даже закурить не спросил. И когда подошли к башне и взяли кисти, щётки и краску, направившись к объекту приложения наших малярных сил, - он и в эти минуты держался словно партизан на допросе, всё ещё храня гробовое молчание. Все мои наставления выслушал без всякого внимания, демонстративно отвернувшись в другую сторону.Это меня взбесило:- Станислав! - медленно закипая, обратился я к нему и решительным движением развернул к себе. - Ты битый час ворон считаешь, а мышей, бля, не ловишь! Ходишь, как гнилой пенёк, с кислой рожей - аж смотреть тошно. И долго ты собираешься киснуть? Помнится, ночью ты был совсем-совсем иной! Тебя что же, кто-то подменил с утра, а?..Он опять ничего не ответил - лишь засопел ещё сильней, по-прежнему отводя испуганный взгляд. И тогда я решил поставить точку в этом вопросе, окончательно определившись с этим молчаливым "салагой": или он во всём мне чистосердечно тут же признается, или я из него счас отбивную сделаю! Зная прекрасно, что он не устоит и обязательно клюнет на мою уловку, я пошёл на маленькую хитрость: раздевшись до пояса, вскарабкался на бочку с краской, а ему велел стоять рядом и придерживать меня - чтобы я ненароком не свалился. Он нехотя взошёл по скрипучей лестнице и легко обхватил рукой мою талию. Но долго стоять в таком положении было неловко, и он приподнялся ещё на пару ступенек. Его рука уже уверенней и крепче держала меня, а потом и вовсе направилась вниз, медленно переходя на бедро.Я занимался своим делом, стараясь не отвлекаться от работы. Только где-то внизу слышалось прерывистое дыхание моего напарника, чья рука уж больно активно и жадно стала двигаться по моей ноге, всё проворнее обхватывая и пожимая её, стремясь подобраться к самому чувствительному месту. Это приятно волновало и возбуждало. Почувствовав через пару минут, что млею от нахлынувших острых ощущений, я, склонившись к нему, произнёс:- Ну и чего ты там цепляешься, Стас? Вставай-ка рядом, да только поосторожнее, бля, смотри - не упади ещё! В одно мгновение он перешагнул по ступенькам ко мне, мы почти поравнялись, очутившись лицом к лицу. Он выглядел, как переспелый помидор, неровно дыша и виновато улыбаясь. Его насторожённый взгляд выдавал внутреннюю дрожь и волнение. В этот решающий момент, пожалуй, я и сам волновался не меньше, испытывая к этому щупленькому новобранцу смешанные чувства. Быстрым движением свободной руки я приблизил его к себе, обхватив за талию, - и, не откладывая в долгий ящик, решительно поцеловал. Он попытался увернуться, но всё-таки взглянул на меня приветливее, чем прежде. Переминаясь с ноги на ногу, я как бы ненароком выставил вперёд правую ногу, чтобы принять ещё более устойчивое положение. И при этом почувствовал, как у Стасика под новенькими (только что со склада!) хэбэшными брюками выпирает крепкий елдачок. Несколько минут, показавшихся целой вечностью, мы простояли так - почти вплотную, ничего не говоря друг другу и едва успевая переводить дыхание. Прижимаясь всё плотней, мы боялись нечаянно перевернуться и упасть с этой злосчастной бочки. И потому, устав быть беззащитными на такой высоте, не сговариваясь стали поочерёдно спускаться с лестницы; затем, сойдя на выжженную и утоптанную тропинку, прямиком направились в старый склад, находившийся в полусотне шагов от башни.Вошли в полутёмное и полупустое помещение - и тут же, у порога, крепко прижались, обхватив друг друга за плечи. Озираясь по сторонам и невольно вздрагивая от малейшего шороха за дощатой стеной, сквозь щели в которой резкими линиями падали солнечные блики, мы нервно расстёгивали наши хэбэшные гимнастёрки. На спине у Стасика я нащупал и родинку под самой лопаткой, мигомвспомнив, как ночью уже гладил её...В дальнем углу виднелся старенький топчанчик, укрытый промасленными тряпками и серой мешковиной, выцветшими плакатами, газетами и прочей бумажной рванью. Мы поспешили к нему и, отряхнув пыль, расположились. Сперва просто прилегли рядышком: обнимаясь и поглаживая разгорячённые тела, чутко прислушивались к малейшему шороху за стенами. А потом перешли к поцелуям - и всё сильнее и смачнее, взасос, проникая языком в тёплую глубину рта. И затем, быстренько стаскивая с себя брюки, стали нетерпеливо хвататься за торчавшие под армейскими чёрными трусами члены - как это частенько делают озорники-пацаны во время школьной переменки. Тормошили и дёргали их, не упуская и свисающих яичек; сжимали бессчётное число раз, доводя себя до бешеного наслаждения... Стасик первым выхватил из трусов моего "непоседу" и усердно начал гладить его тонкую полупрозрачную кожицу, нежно сдвигая её двумя пальцами то вверх, то вниз. И в это же время он целовал моё тело, опускаясь от шеи на грудь и живот. А когда дошёл до кучерявых волосков на лобке и вокруг самого члена (на яйцах), я не вытерпел и перевернул его на себя - так, чтобы можно было самому дотянуться до его весёлой "игрушки", задорно торчащей между стройных и совсем безволосых ног. Его член был не такой уж и длинный, но зато крепкий и упругий - настоящий боец-удалец! Он стоял, словно бравый гвардеец, а два крупных яйца, похожих на теннисные шарики в плотной кожурке, ещё больше разбухнув от моих ласканий, трепетали, подёргиваясь от удовольствия. Но не успел я как следует примоститься, расположившись рядом с ним (чтобы было удобнее лежать и сосать одновременно вдвоём), - как Стас вовсю запыхтел и засопел, уткнувшись головой в самый низ моего живота. Он сосал неистово, жарко облизывая и ствол, покрытый сеткой налившихся вен, и залупу - с каким-то особенным наслаждением заглатывал её ртом, словно это было для него нечто сказочное, долгожданное, упоительное - предел всех его мечтаний... Отрешившись от всего, я впал в самый настоящий кайф, даже зажмурился от удовольствия. Но через минуту опомнившись и придя в себя, принялся целовать его отважного "бойца", дёргая сжатой в кулачок ладонью за горячий вертикально-упругий ствол и болтающиеся шарики-яички. - И это всё мы делали торопливо, стараясь попасть в такт друг другу и прерываясь лишь затем, чтобы перехватить глоточек воздуха. В такой интимной обстановке я и заметить-то не успел, как сам стал глубоко и охотно заглатывать член Стасика! Не смущаясь, я отсасывал его красивенький свеженький елдак - весь, от крупных блестящих яиц и до потрясающе прекрасной шляпки-головки, напоминающей спелый и крепкий плод каштана! Стасик ускорил темп своих восхитительных движений, раскачиваясь подо мной своим хрупким телом и упираясь всей промежностью в мой придавленный нос. Он причмокивал и постанывал, то и дело сопя, с какими-то внутренними придыханиями, волновался сам и одновременно возбуждал
