"хуй". - Эй ты, мужчинка, - сказал один. - Мальчоночек, малец, пацан, - сказал другой. - Ты - русский?! Я отхлебнул виски и прибавил своему лицу решимости. - Монолиз! - гордо произнес я. - А не хочешь ли винтом? - спросил один. - Да, винтом не желаешь?! Пятьдесят долларов плюс твоя попка, а? Положение становилось критическим. Если бы у меня было два ножа, я бы зарезал их сразу в горла. Я улыбнулся и сказал: - О'кей, ребятня. Они обрадовались, стали хлопать меня по спине, отчего я чуть не умер, и повели в туалет. - Наши туалеты - это не ваши туалеты, - говорил мне один из них по дороге. - Зови меня Абрам. - Да, ваши туалеты - дерьмо, а наши - отлэ, - восклицал другой. - А меня зови Исак. И мы вошли в туалет и встали посреди него. Ну и что? - спросил я. - Что? - отозвался один. - Что? - повторил другой. - Как это? - сказал я. Тут они рассмеялись и ударили меня по жопе. - Малец, кажется, еще не пробовал винтом. Он - мальчик! Это ведь удача, Абрам?! - Точно, Исак! Они заставили меня встать на колени, а сами встали у моих ушей, справа и слева от меня. Один стоял ко мне передом, а другой задом. И тут они вдруг, как по команде, сняли свои штаны и трусы, и обнажили огромные члены. Абрам крикнул "хоп!", и они начали трахать мои мочки ушей с двух сторон. Вжик-вжик-вжик-вжик... Иван Теберда! Что за наслаждение?... Что за чудо, прелесть, стыд, предел! Теперь я знаю, что такое извращаться! Теперь я понял, как прав был мой сука отцемать. Еще! Еще! Еще! И тут, в самый момент моего оргазма, когда вся голова моя словно расширилась до размеров Вселенной, раздался свисток. - Полиция! - испуганно заорали Абрам и Исак, застегивая штаны. - Прощай, парень, мы найдем тебя! Твоя попка за нами. С этими словами они тут же влезли в какое-то окно и умчались. Я остался на коленях, как раз испытывая пик своего удовольствия. - А, русский, - сказал загорелый полицейский. - И сразу же начал!.. Ай-яй-яй! Турист!.. В каталажку его. К разному сброду. Он не должен общаться с настоящими мужчинами! Жаль, не успели поймать этих подонков! На меня надели наручники и куда-то потащили меня. Я подумал, что вряд ли теперь увижу небоскреб. И все-таки мое настроение было прекрасным. Винтом! 4. НЕ ВЫНИМАЯ ИЗО РТА - Ты должен, паскуда, соблюдать правила этой камеры! - заявил восьмияйцовый человек, вставший надо мной. - Я здесь главный! Когда я какаю, мое дерьмо делится на двадцать восемь частей и поедается всеми! Понятно?? - Пошел ты в дупло, отброс чешский! - сказал я поднимаясь. - Жри у себя сам! - Ах ты... - начал чех разгневанный моей наглостью, но тут я вцепился зубами ему в елдык. Он завопил, начал бить меня руками, ногами, дергаться, но я не отпускал. Он взял какую-то острую ложку и занес надо мной, и тогда я окончательно разозлился. Я сильно сжал челюсти и откусил елдык. Чех упал на пол камеры и отключился. Я выплюнул елдык и громко сказал, что бы всем было слышно: - Чех без елдыка - словак! Всеобщий хохот был мне ответом. Подошла какая-то нанайка, вся состоящая из щелей, и пропищала: - Теперь ты - наш командир! Мы теперь будем есть твое говно. Все одобрительно закивали. С этого момента моя жизнь стала замечательной. Я делал, что хотел. Поскольку это была тюрьма, и поскольку тут не было загорелых американцев, за нами никто не следил, и я испытал, наверное, все виды извращений по Шнобельшнейдеру. О, Иван Теберда! Как прекрасно, как чудно, как замечательно было все, что я испытывал! Но особенно меня любили две англичанки-близнецы, соединенные единым клитором. Они обычно подходили ко мне утром, когда я лежал в кровати и меня кто-нибудь услаждал, и говорили: - О, повелитель, о, любимый, о, радость, о, смысл! Позволь пососать тебе, позволь! - Еще не время, девчоночки, - говорил я. - Потерпите. Посасывание я оттягивал на потом, боясь разочароваться в извращениях. А англичанки все подходили. Наконец, когда, как мне показалось, я исчерпал весь набор всего, что можно только получить от живой и мертвой человечинки (остатки трупов съедал наш бельгиец), я заявил: - Хорошо. Я согласен. Я даю вам свое согласие. Я соглашаюсь! Сосите, милые, сосите! Я отогнал всех. Они подошли ко мне, встали на колени, и каждая взяла мою мочку в рот. И тут... Уже одно только это начало пронзило меня, как стрелой в грудь. Они начали сосать, они сосали, а я испытывал то, что никогда не испытывал; я кричал, визжал, терял сознание, и наконец я понял, что не могу, что больше не выдержу; я выдавил из себя: - Все... Стоп... Но они не прекратили, и не вынули мои уши из своих ртов. Я начал дергаться, пытался встать, но тут же понял, что меня держат. Немцы, или кто-то еще держали меня за руки и за ноги, не давая мне возможности уйти от этого бешенства, от этой прелести, он этой смерти. Я цепенел; я стал биться как в припадке эпилепсии; и я понял тогда, что монолизу нельзя испытывать сосание столь долго; что это губительно, страшно, смертельно; и что вся камера знала это, и, ненавидя мои издевательства, решила расправиться со мной. Что ж! Что может быть лучше смерти от самого высшего наслаждения, которое только вообще возможно?! Я увидел, как влетаю в какой-то радужный, ласковый туннель; он обволакивает меня любовью, преданностью, величием; и когда вдруг вспыхнула вспышка, и я осознал, что пришла моя смерть, вся эта реальность исчезла.
