пуговки, и я едва не ошалел от восторга. Путь был открыт, меня ждали, меня любили, я любил, я хотел ее, эту девочку и ничто не могло меня, а еще точнее, нас, остановить. Я балдел от вида ее грудей с темными бугорками сосков, от всего ее стройного, юного тела, от вида ее маленьких белых кружевных трусиков. - А где справедливость? - засмеялась она, когда я стал целовать ее грудь. И я понял. Лопух! Я вскочил и разделся с такой скоростью, на которую только был способен. Я оставался в одних трусах. Как и она. Правда, у нее на плечах оставался ее халатик, но это уже не имело никакого значения. Мы лежали на боку лицом друг к другу и я гладил ее грудь, одну, другую. Затем мы снова стали целоваться, я лег на девушку, я уперся локтями, чтоб не давить ее своим весом. И настала минута, когда я привстал и начал снимать с нее трусики, и она не сопротивлялась. Она даже слегка приподнялась, чтобы мне было удобнее. Теперь она была совсем голая. Я торопливо сбросил трусы. Я гладил, я ласкал ее, мой дружок упирался в ее живот, я стал сдвигаться ниже, и вдруг она сделала движение, после которого стало ясно одно, назад пути нет. Она раздвинула ноги. Я беспомощно тыкался своим напряженным до предела дружком куда-то в низ ее живота, но не находил цели. Я, не переставая, целовал ее в губы, точнее, мы непрерывно целовались, а там внизу, на жаркой планете любви моя ракета пыталась нырнуть в вожделенную шахту и не могла. Ничего не получалось. Снова и снова. И никак. Я промычал ей в ухо что-то нечленораздельное. - Что? - спросила она чуть слышно. - Не получается, - пробормотал я жалобно. Я уже хотел помочь себе рукой и погладил ее там, внизу. Она была вся такая влажная, ты хочешь, прошептал я и неожиданно ощутил новое Наташино движение: она согнула колени и подтянула их кверху, так, что я краем глаза увидел блеск их гладкой кожи. И в тоже мгновение с совершенно непередаваемым восторгом я почувствовал, что попал. Я попал, попал, попал. Наверное, благодаря ее движению. Наверное. Но это случилось. Я начал входить в нее. И это уже описать невозможно. Я овладевал любимой. Она отдавалась мне. Она становилась моей. Наташа тихо охнула, вздрогнула, а я, дрожа и едва не вскрикивая от страсти, преодолел весь путь. Ожидаемой преграды я не ощутил, но было туговато. Секундная горечь сменилась невообразимой радостью. Я был в ней. Я был в ней. Большими буквами до конца страницы. Только четыре слова. Я был в ней. Полностью. Я вошел и замер. Мы не целовались. Я смотрел в ее лицо и не двигался. Ее рот был приоткрыт, она резко и жарко дышала, глаза ее были почти закрыты. Я не двигался. Ее длинные, черные ресницы вздрогнули, и она посмотрела на меня затуманенным взглядом. - Ну что же ты? Давай... - прошептала она почти неслышно. - У меня нет этого... Я без ничего. - Не бойся. Сегодня можно все. Давай... И она снова прикрыла глаза, голова ее слегка склонилась набок. И я стал давать. Я давал за все свои предыдущие неудачи на любовном фронте, я давал за свою ужасную низменную страсть к подглядыванию, я словно чувствовал, как она, эта зараза, уходит из меня, чтоб никогда уже не вернуться. Я давал со всей своей нерастраченной юношеской горячностью, я давал, давал, и дыхание наше стало шумным и жарким. Я давал и слышал ее тихие стоны, я давал, поражаясь точной слаженности наших движений. Я давал и чувствовал, что взлетаю на край, еще чуть-чуть и случится, то, что она разрешила. "Сегодня можно все". Бывают ли слова слаще? Особенно, если в первый раз. Я не знаю, какую я проживу жизнь. Длинную или короткую. Но если есть некто, кто управляет нашим разумом и чувствами, то я хотел бы попросить его только об одном - чтоб никогда не стерлись из моей памяти эти волшебные минуты моей первой близости с любимой девушкой. С моей женщиной. С той, с которой я стал мужчиной. Я почувствовал, что все - сейчас. Сейчас. И это началось. Остановиться было невозможно. Я выдыхал ей в ухо ужасные, стыдные слова: - Наташа! Я спускаю! Я спускаю! Я спускаю. Я спускаю... Любимая... О-о! Я бился в сладчайшей, невообразимой судороге. Я наполнял ее. Я попытался разобрать ее страстный шепот и услышал: - Я почувствовала! О, боже, я почувствовала. Ой, я чувствую! Ой, ой, ой... Ее тело вдруг стало, как стальная пружина, она выгнулась мне навстречу и мелко задрожала, груди ее стали такими твердыми, что я ощутил это рукой, она громко взвизгнула и впилась зубами в мое плечо, не впилась, а скорее просто уткнулась в него раскрытым ртом и тонкое, длинное "а-а-а-а" завершило ее и мое сладкое страдание. Она откинулась назад, а я, стараясь удерживаться на локтях, упал на нее. Никак не получалось дышать нормально. Тоже мне, спортсмен, подумал я про себя. Ее тело сотрясалось, как после рыданий. Я стал целовать ее щеки, я шептал ей, что люблю ее, что буду любить всегда, я спросил, хорошо ли ей было? Да, ответила она, всхлипывая. - Ты не жалеешь? - шепнул я ей. - Нет, я сама этого хотела, - ответила она с обескураживающей искренностью. - Со мной - хотела? - спросил я. - С тобой, с тобой, - она легко поцеловала меня в нос. - Люблю тебя, - повторил я в который раз за этот вечер. - И я тебя. Удивительно, но там, внизу, мой дружок, хотя и подрастерял почти весь свой задор, тем не менее не желал покидать гостеприимное пространство. Еще более удивительно оказалось то, что минут через десять, когда мы уже могли дышать спокойно и шептали друг другу всякие нежности, он, словно обидевшись, что о нем забыли, начал подниматься и быстро встал во весь рот. Там, где и был. Мы с Наташей посмотрели друг на друга удивленно. - Что это значит? - рассмеялась она. - Наверное, мы плохо полили нашу розочку. - А, по-моему, даже чересчур. - Нет, плохо, - я потихоньку задвигался. - Нет, хорошо. - Но можно еще лучше, - я увеличил темп. - Куда уж лучше... Я закрыл ее рот поцелуем. Она отвернулась в сторону и прошептала: - Пообещай мне. - Что? - мы уже двигались в унисон. - Ты такой умный, но недогадливый. Пообещай! - Что? Что? - Что мы поженимся... - Конечно, любимая, конечно. Мы поженимся, - я двигался сильно, резко. - Игорь... Игорь... - она звала меня словно откуда-то издалека. - Тебе хорошо? - спрашивал я. Кульминация приближалась. - Да, да, только не спеши так, давай, помедленнее. О, боже! Игорь, что ты со мной делаешь. О, боже! Я не могу! Я не могу! Ой, ой! - Наташа, ты моя самочка, я овладел тобою, я овладел тобою, ты мне дала... - Да, а ты мой самец, я отдалась тебе, я дала тебе, ты меня взял. И я рада. Ох! Я не могу, мамочка, о, боже, я не вынесу этого, ой, что ты делаешь со мной! Ой, ой, разве так можно, дрянной мальчишка, я не могу, я умираю... И мы взлетели второй раз. Также высоко, как в первый. А может и выше. И снова я шептал ей в ухо запрещенные слова. - Я полил тебя там опять, Наташенька. Я полил тебя. - Ты мой садовник. Спасибо. Я слышала, это очень полезно. Для розочек. - Тебе понравилось, Наташенька? - Любимый, как мне хорошо с тобой. Прошла вечность, и Наташа шепнула: - Давай встанем. Я лег на спину. Я не стеснялся, что она видит меня всего. - Вот это и есть - то самое? - она тихо рассмеялась. - Полчаса назад, вы, мамзель, были этим очень довольны, - ответил я ей в тон. - Вы же знаете, синьор, девичья память так коротка. Мы рассмеялись. Теперь мы сидели на нашем медведе, я обнимал ее, и нам было легко и радостно. Невообразимая пустота звенела в голове. - Наверное, пора, - она посмотрела на меня виновато и с сожалением. - Ничего себе. Десять часов! - я, действительно, не ожидал, что уже столько времени. - Пора. Мои придут через полчаса. - Тогда я одеваюсь? - Да,- она уткнулась лбом в мою грудь, - но я не хочу, чтоб ты уходил. - Я приду еще. - Я буду ждать тебя. Я встал на ноги и стал одеваться, а она так и сидела на своем медведе, в расстегнутом, тонком халатике. - Я готов, - сказал я через пару минут. - Уходишь? - она стала на колени и прижалась головой к моему животу. - Наташа, я так никогда не уйду. - И не надо. Не уходи. Ты теперь мой муж и должен жить со мной. - Хорошо, но твой муж должен хотя бы закончить школу, - я засмеялся. - Вот понесу от тебя, будешь знать. - Не шути так, заикой сделаешь. Одна уже понесла. Я не понял, как это из меня вырвалось. - Кто? - она смотрела на меня изумленно. - Наша Светочка,
