в улыбке. С того дня она проверяла, надеты ли на мне колготки, и по весне заставила надеть ее тонкие колготки, при этом говорила свое «Ну-ка!», что означало для меня приспустить до колен брюки и стоять по стойке смирно столь долго, сколько она этого пожелает, чтобы не последовало ее «Ты думаешь, я что-то видела!»
Она больше ни о чем со мной не говорила и закрыла на замок дверь. Обняла со спины, и, положа одну руку мне на живот а другой обхватив член, начала медленно водить рукой. Я засто-нал и лежащая на животе рука, зажала мне рот.
Но приблизившийся экстаз, как смерч, налетел вихрем, и стих. Я полностью проснулся, и в голове моей не укладывалось, что мать будет мастурбировать мне. Ее рука терзала член уже не жалея его, и, очевидно, рожденный в сыне смерч бушевал уже в ее теле усиливаясь болью в мышцах натруженной руки, – сжав челюсти, она постанывала и посапывала от усердия.
- Ну, что! – сорвались дыханием ее слова. – Я устала! Ты бы сам?!
- Мам!?
- Я постою радом! Не стесняйся меня! Как ты обычно делаешь?!
- Рукой! – ответил я, и ойкнул – «Вот, ляпнул!»
Я понимаю! – улыбнулась она. – Потом покажешь! … извини – нет практики! …Жаль! – и, неожиданно, в каком-то порыве сжала в ладонях мои ягодицы и с силой прижала мое тело к себе. Я вздрогнул – член уперся в ее тело и проелозил по животу, утонув в нем, как в мягкой перине.
Руки маменьки обвили мою поясницу и зажали ее до хруста в позвонках.
Еще никогда так близко мы не смотрели в глаза друг другу, и в ее глазах я еще никогда не видел взгляда, направленного ее вниманием внутрь себя, очевидно туда, где член пульсировал ударами пятьдесят раз в минуту.
- Очень хочется … - сказала она, и я не понял: сказала она о себе или спросила меня.
- И мне тоже! – ответил я, рискнув подумать, что сказала она о себе.
Ее глаза, наконец-то, увидели сына, и по ним я понял, что она не слышала его.
Ловя момент я оттопырил попку, уточкой прогнул поясницу, нацелил свой член в то место мамы, где предположительно срослись ее ноги, и, блажено закатив глазки, отдался на ее милость. Она впилась пальцами в ягодицы, и с силой прижала сына к себе – член проелозил вверх и задрал на ней рубашку. После нескольких движений голые бедра матери уже касались моих ног, еще не-сколько движений, и мой член поднырнул бы под ее рубашку, - а под ней мама голая, я это уже исследовал! Еще немного, и я кончу! И хочется оставить отметину не на ткани сорочки, а на ее коже! А может быть и …!
- Нет! – вдруг вспыхнула она, и оттолкнула меня от себя. – Не смей!
- Что я делаю, дура! – взвыла она, и зажала ладонями лицо.
Она встряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями и успокоить дыхание, - мы оба ды-шали, словно, вынырнули из ледяного проруба.
- Может сразу так! – вдруг выпалила она, и задрала подол ночнушки, полностью оголив раздвинутые ноги, явно намекая на то, что бы я трахнул ее здесь, в туалете.
Она опустила подол ночнушки и обняла меня.
- Илюшенька, сладкий ты мой, горемыка!
Она гладила, целовала в шею.
- Пойдем баеньки!
Обнимая, как девушку, за талию она проводила меня в комнату и уложила в постель.
- Мам! Трусы?!
Она махнула рукой – Спи так!
Когда она укрывала меня одеялом кружева брителек упали с ее плеч к локтям, ночная ру-башка съехала вниз и полностью оголила ее грудь. Она поторопилась скорей спрятать ее от моих глаз, прикрыла их руками, и бросила свой взгляд на меня – Увидел ли я?! – Я увидел!
И она отвела руки от груди.
Шок смел страдальческий, тусклый свет в моих глазах, и зажег веселые, озорные искорки. Я не знал, на что смотреть: на ее груди или в ее глаза, которые смотрели на сыночка так, как обыч-но смотрят, когда он кушает. Смотрел, и не верил, что такое может быть, что в полуметре от меня соски ее грудей, - смешные припухшие ягодки-вишенки, - и лицо, с краешками губ, порывающи-ми расползтись в улыбке. Глазами, чуть сощуренными, без труда читающими меня.
Она подоткнула одеяла и встала в полный рост. Грациозно выгнув спину, бесстыдно выпя-тила вперед грудь, показывая ее во всей прелести, и убрала с лица волосы, показывая еще более бесстыжую широкую улыбку и стервозный, самодовольный блеск в глазах. Не торопясь, она прикрыла себя, натянув на плечи кружевные бретельки.
- Теперь баеньки! Или опять не заснем?!
Я мотнул головой – «Нет!»
Самодовольство исчезло в ее глазах – они стали добрее. Она склонилась надо мной, при-крыла голые плечи одеялом.
- Хочешь спать в моей сорочке?!
Я ничего не ответил, но, наверно глаза мои были такими жалкими, что взгляд мамы стал влажным от умиления, и она потушила свет.
Она села на край постели, разделась, и я почувствовал запах ее тела в мягкой, теплой ткани, что легла на мои плечи. Я лег на спину, мама отдернула подол к ногам, и накрыла одеялом.
Я силился увидеть ее голую, но глаза не привыкшие к темноте ничего не видели, к тому же, разрывающая боль в свинцом налитой мошонке неожиданно вырвала из меня стон – куда там стараться что-то созерцать.
- Илюшенька! Мама тебе не может помочь! Спи, сладкий! – она наклонилась надо мной, поцеловала в щеку и на ухо шепнула - Постарайся! Мама тебя не будет ругать, если ты испачка-ешь мою ночнушку!
Я обессилено лежал, отдыхая от очередной безуспешной попытки облегчить свои страда-ния, как вдруг бесшумно открылась дверь, и в комнату вошла мать. Она подошла ко мне и шепо-том спросила: «Ты спишь?»
Я поднял голову, и постель, скрипнув, ответила за меня «Нет!»
Она сняла крестик и распустила волосы. В свете полной луны из незашторенных окон она казалась невесомой и призрачной. Я смотрел на ее голое тело, и не мог принять стоящую передо мной мать за настоящую, не верил в это настолько, что посчитал ее видением, маминым призра-ком.
Страх парализовал меня: если это призрак?- то призраков я боюсь, если эта взаправдашняя мама? – то неизвестно, что она уготовила!
Мама подошла к моей постели, склонилась надо мной, и потянула одеяло. – Я лежал на жи-воте сжавшись в комочек! Маменька села с краю и провела рукой по спине.
- Доверься маме! – шепнула она и перевернула меня на спину; взяла рукой у основания об-мякший, но еще тяжелый член, склонила голову, и накрыла воспаленную головку своим ртом.
Никогда мне не было так уютно! Она вернула меня в младенчество, я гукнул, и замер, не веря волшебным превращениям, что творились в моем теле. Ее рот забрал в себя всю боль и от-дал свое тепло, что с кровью, побежало по венам мощными толчками гонимыми ее кулачком, то до боли натягивающим кожу на головке, то собирая ее на ней. Я блаженно расслабился в этом потоке; он накрыл меня с головой, и …, и я унесся в небытие! И от неожиданности вскрикнул - ее рот резко стиснул головку члена! Ее зубки попробовали ее на твердость, язык протолкнул в глотку, и так по сантиметру, член полностью ушел в ее рот. Удивления было много: куда он ис-чез! Еще больше испуга: вдруг маменька стиснет и зубы, откусит, и проглотит все, что у нее во рту! И из последних сил, пытаясь отвести беду, я начал уворачиваться, но воли и сил хватило лишь на какое-то мгновение напрячься, и с достоинством сдаться, и уже ее рот, до боли втяги-вающий член, напрягал жилы сыну. Кровь вскипела и взбурлила, и вот уже по моим венам побе-жал табун молодых жеребцов, и ее рот, пришпоривая зубками, натягивал им узды и гнал к себе. Мне оставалось только глотать ртом воздух, в бессилии помешать их бегу, их стремлению вы-рваться на свободу, держать последний момент. …Тщетно!
Маменька в дугу выгнулась, глотая сперму. Отведя назад голову, показывая зубки, щерясь как вампир, дрочила мой член, выдавливая из него капли, и за каждой каплей впивалась ртом в головку.
Когда-то я подсел к ней на диван и спросил у нее, что такое предсмертный оргазм. Она улыбнулась, и неожиданно набросилась на меня, повалила на спину, и впилась зубами в мое гор-ло. Она рычала и, яко бы, грызла горло, я визжал, и состояние было таким сладостным, что я не понял, что испытал: страх или удовольствие. Она оставила меня, когда по телу пошли конвуль-сии, визжать и кричать уже не было сил. Утерла от слюней мое горло и свои щеки, усмехнулась, и сказала: - Это что-то похожее! И как ни в чем не бывало, продолжила читать журнал.
Я испытал гораздо больше! Пришел в себя и приподнял голову - мама сидела рядом, и смотрела на меня
– Это не сон?!
- Это сон! Дурачок! Это твой самый сладкий сон!
Она провела рукой по животу сына. С нежностью, обхватив пальцами, коснулась его члена, и неохотно встала.
- Мама, прости меня!
- За что?!
- Ну, за все!
- Ты о чем-то жалеешь?! – Она подсела ко мне.
- Нет! Нет! – поторопился ответить я. – А, этот сладкий сон еще повториться?! - спросил я, и затаил дыхание.
Мать молчала, и я почувствовал, что она улыбнулась.
- Он повториться?! – переспросил я с отчаянной настойчивостью.
Уже в дверях она повернулась ко мне.
- Днем, когда я буду тебя … кормить из ложечки, … мыть!
- А когда с меня снимут бинты?!
- Может быть! Но при одном условии, если ты сам в одиночку не будешь придаваться слад-ким снам, ты понимаешь, о чем я говорю!?
- Да!
- Будешь паинькой!
- Буду!
- И маму радовать!
- Да! Да! Всем, чем Вы только пожелаете.- У меня не повернулся язык обратиться к матери на «ты».
- Ну, тогда для тебя, мой паж, … будут сладкие сны!
И она ушла, прикрыв за собой дверь.
