его ухода.
«Ужас! Ну и кто из нас дикарь…» - промелькнуло у меня в голове.
Так мы пробыли в молчании какое то время, меня начала окутывать дрёма и уже стал сомневаться, не были ли события этого утра и прошлой ночи просто несносным видением. Сквозь волны дремоты, что то ласково поглаживало меня по голове и боюсь это до смущающего было весьма приятно, так что мне вовсе не хотелось пробуждаться, а лишь наоборот засыпать всё глубже. Я не осознано пододвинулся ближе к источнику ласки и как бы на секунду приоткрыл глаза. Я не сразу осознал увиденное, но это накинуло на меня сеть страха и оцепенения. Кажется, я только успел слегка вжаться в матрас, перед тем как меня сковал испуг. А ведь надо мной простиралось огромное тело каннибала, лицо же его было прямо над моим и проницательный взгляд был прикован к моим глазам, от неожиданности я хотел закричать, но не смог проронить ни слова. Дикарь же, как будто читая мои мысли, поднёс палец к губам и шикнул на меня как на непослушного ребёнка.
-- Квирег, не бояться. Квирег не обидит. – Сказал дикарь, всё так же настойчиво гладя меня по голове.
Я судорожно вздохнул, и на моих губах отпечатался настолько тёплый и ласковый поцелуй, что это лишило меня всяких возможных сил сопротивляться. Я размяк, и видимо почувствовав это, дикарь обрушил на меня град нежнейших объятий, возбуждение пронеслось судорожной, тёплой дрожью по всему моему телу и я смутно осознал, что с меня сняли имеющиеся нижнее бельё. В это же время кожа Квирега была настолько близка к моей, что мне показалось – она вжимается в мою, при этом она вовсе не была так груба, а как раз наоборот – она была нежна словно бархат. Я покрытый градом ласк мог только реагировать телом на происходящие и никак не думал о стыде или о том, что собственно происходит. Все имеющиеся мысли сгустились в один комок и комок этот стремительно упал вниз живота лёгким холодком. Казалось мы оба превратились в одно общее тело, которое то дрожало, то на мгновение становилось неподвижным стремительно сжимаясь.
Не знаю сколько это продолжалось, но в какой то момент сильные руки гарпунщик а приподняли меня и развернули лицом в подушку, я смог только недовольно замычать, однако одна рука легла камнем мне на левое плечо, так что я хоть и почувствовал в ней тепло и мягкость – я прекрасно осознал, что скорее эта рука согнёт стальную балку, чем я её сдвину. Вторая же рука пригрела холодок в моём животе и приподняла нижнюю часть моего тела вверх. Я почувствовал как что то аккуратно начинает проникать в меня сзади и попытался дёрнутся и даже закричать, моё дыхание стало похоже на дыхание загнанной лошади, голова закружилась от мысли, что с благородным джентльменом обходятся подобным образом.
Я попытался сжать себя как можно сильнее, но в ответ снова получил укоризненное шиканье, которое как будто успокаивало. Тяжёлая рука стала поглаживать меня по животу так что я сам того не желая непроизвольно расслабился. Квирег упорно продолжил своё проникновение. Я почувствовал лёгкую болезненно пульсирующую волну, которая входила всё глубже и глубже в меня. Несколько раз я готов был закричать от боли – и в то же мгновение мой дикарь приостанавливался и сильнее поглаживал меня по животу, после чего целенаправленно продолжал своё дело. Через какое то время он зашёл своим орудием в меня полностью и мне показалось что, что то тёплое разливается во мне, Квирег же приостановился – он крайне тяжело дышал, да и я тоже. Мне показалось что всё моё тело гудит и как только рука Квирега отпустила мой живот я обессиленный грохнулся в постель и не мог пошевелиться. Квирег улёгся рядом на бок и тяжко дышал мне в затылок.
Потом он встал и как не в чём не бывало принялся одеваться. К одеванию он приступил сверху, водрузив на макушку свою бобровую шапку — надо сказать, весьма высокую, — а затем, всё ещё без брюк, стал шарить по полу в поисках башмаков. Для чего это делалось, я, клянусь богом, не знаю, но в следующий момент он — в бобровой шапке и с башмаками в руке — очутился под кроватью, где, насколько я мог судить по его прерывистому дыханию и надсадному кряхтенью, он стал старательно натягивать башмаки на ноги, хотя никакими законами благопристойности не предусмотрено, чтобы человек должен был обуваться в уединении. Я же истомлённый всё ещё не мог пошевелиться и просто лежал в наготе своей на постели и наблюдал за Квилегом. Он был цивилизован ровно настолько, чтобы всевозможными невероятными способами выставлять напоказ свою дикость. Образование его ещё не было завершено.
Он ещё только учился. Не будь он уже в малой степени цивилизован, он бы, по всей вероятности, вовсе не стал затруднять себя башмаками; с другой стороны, если б он не оставался всё ещё дикарём, ему бы никогда не пришло в голову надевать башмаки под кроватью. Наконец он вылез из-под кровати в шапке, которая вся промялась и сдвинулась на самые глаза, и стал со скрипом, хромая, ходить по комнате, видно он не очень-то привык к обуви, а эта пара башмаков из воловьей кожи, сырых и сморщенных, и сшитых, надо думать, не на заказ, в то немилосердно холодное утро поначалу мучительно жала ему ноги. Точно так же мучительно, а может и сильнее ныло моё тело, особенно задняя часть.
Так как занавесей у нас на окне не было и из дома напротив через узенькую улочку отлично видно было всё происходящее в центре нашей комнаты, а Квикег, расхаживающий в одной только шапке и башмаках, представлял собою в высшей степени нелепое зрелище, я стал уговаривать его по возможности понятнее, чтоб он хоть немного ускорил свой туалет, главное же, чтоб он поспешил надеть наконец брюки. В конце концов его подобное расхаживание могло скампраментировать и меня.
Он внял моей просьбе, а затем приступил к умыванию. В тот утренний час всякий христианин на его месте стал бы мыть лицо. Квикег же — поразительно — ограничился лишь тем, что подверг омовению грудь, плечи и руки. Потом он надел жилет, взял с сундука, служившего столом и подставкой для умывальника, кусок твёрдого мыла, окунул его в воду и стал намыливать щёки. Я с интересом ждал, чтоб он извлёк откуда-нибудь свою бритву, но тут он вдруг вытаскивает из угла за кроватью гарпун, отделяет длинную деревянную рукоятку, снимает чехол с лезвия, несколько раз проводит им по своей подошве и, остановившись перед обломком зеркала у стены, начинает энергично брить, вернее гарпунировать себе щёки. Да, думаю, Квикег, здорово же ты распоряжаешься первосортными лезвиями фирмы Роджера. Впоследствии я уже не так дивился описанной операции, потому что узнал, из какой высококачественной стали изготовляются гарпуны и как необыкновенно остро затачиваются их длинные прямые лезвия.
Туалет Квикега был вскорости завершён, и он величественно вышел из комнаты, облачённый в длинный лоцманский бушлат, неся в руке, словно маршальский жезл, свой неизменный гарпун.
Завтрак
Я сразу же последовал за ним и, спустившись в буфетную, вполне дружелюбно приветствовал ухмыляющегося хозяина. Я не питал к нему недобрых чувств, хотя он немало позабавился на мой счёт в связи с происшествиями минувшей ночи.
Но ведь до чего ж хорошо бывает иной раз посмеяться как следует. Превосходная это вещь — смех от души, превосходная и довольно-таки редкая, и это, между прочим, жаль. И потому, если какой-нибудь человек своей собственной персоной поставляет людям материал для хорошей шутки, пусть он не скаредничает и не стесняется, пусть он весело отдаст себя на службу этому делу. Уверяю вас, что тот, в ком заложена щедрая доля смешного, гораздо значительнее, чем вы, вероятно, предполагаете. К тому же меня больше заботило, что бы события следующие за этим остались в тайне и я внимательно разглядывал Квирега, словно без моего пристального взгляда он мог выдать нашу недавнюю связь всем вокруг.
В буфетной к этому времени собралось уже полно постояльцев, которые прибыли минувшей ночью и которых я вчера не видел. То были почти сплошь одни китобои: первые, вторые и третьи помощники капитана, корабельные купоры и корабельные кузнецы, гарпунщики и гребцы — смуглые, мускулистые люди с дремучими бородами, заросшая, косматая команда, с утра облачённая в матросские бушлаты вместо шлафроков.
Можно было с лёгкостью определить, как давно каждый из них покинул палубу своего корабля. Вот у этого здоровяка-юноши щёки напоминают цветом напоённые солнцем груши, от них и запах-то, кажется, исходит такой же сладкий; он не далее как три дня назад вернулся сюда из Индии. А тот, что сидит с ним рядом, не такой смуглый — это уже оттенок красного дерева. У третьего лицо ещё сохранило тропический загар, но только теперь порядком выцветший — этот человек, без сомнения, уже не одну неделю провёл на берегу. Но кто мог бы похвастаться такими щеками, как мой Квикег, чьё лицо, исполосованное разноцветными линиями, казалось, подобно западному склону Анд, украшено было в одном замысловатом узоре всеми климатическими зонами?
— Эге-гей! Еда готова! — возгласил наконец хозяин, распахнув дверь, и мы проследовали в соседнюю комнату к завтраку.
Говорят, что люди, повидавшие свет, отличаются непринуждённостью манер и не теряются в любом обществе. Но это отнюдь не всегда так: Ледьярд, великий путешественник из Новой Англии, и шотландец Мунго Парк, оба они в гостиных всегда совершенно тушевались. Быть может, путешествия по бескрайней Сибири в санях, запряжённых собаками, вроде того, какое совершил Ледьярд, или продолжительные прогулки натощак и в одиночестве к сердцу чёрной Африки, к чему, собственно, сводились все достижения бедного Мунго, быть может, говорю я, подобные подвиги не являются лучшим способом приобретения светского лоска. Но всё-таки лоск — это, в общем, не редкость.
Настоящие рассуждения вызваны следующим обстоятельством: когда все мы уселись за стол и я приготовился услышать боевые рассказы о китобойном промысле, оказалось, к немалому моему изумлению, что все присутствующие хранят глубокое молчание. И мало того, у них даже вид был какой-то смущённый. Да, да! Вокруг меня сидели эти морские волки, из которых многие в открытом море без малейшего смущения брали на абордаж огромных китов — совершенно чужих и незнакомых — и, глазом не моргнув, вели с ними смертный бой до победного конца; а между тем здесь они сидели за общим завтраком — все люди одной профессии и сходных вкусов — и оглядывались друг на друга с такой робостью, словно никогда не покидали пределов овчарни на Зелёных горах. Удивительное зрелище — эти застенчивые медведи, эти робкие воины-китобои!
Но возвращаюсь к моему Квикегу — а Квикег сидел среди них и, по воле случая, даже во главе стола, невозмутим и холоден, как леденая скала. Разумеется, его манеры оставляли желать лучшего. Даже самый горячий из его почитателей не мог бы, не покривив душой, оправдать присутствие гарпуна, который он принёс с собой к столу, где и орудовал им без всяких церемоний, протягивая его через весь стол к вящей опасности для соседских голов, чтобы загарпунить и притянуть к себе бифштексы. Но всё это он, надо отдать ему должное, проделывал крайне невозмутимо, а ведь всякий знает, что в глазах большинства невозмутимость равноценна всем светским приличиям.
Когда завтрак был окончен, мой гарпунщик вместе со всеми перешёл в буфетную, разжёг трубку-томагавк и так сидел в своей неизменной шапке, предаваясь пищеварению и спокойно покуривая, в то время как я вышел прогуляться.

 Назад

Главная