я так делаю? - я слегка сжимал пальцы. - Нет. Не больно. - А так, - я осторожно трогал сосок ее груди. - Щекотно, - шептала она. - Щекотно? А почему он твердеет? - Откуда я знаю. - Но это же твой сосок. Почему он твердеет, когда я его трогаю? - Потому что ты его трогаешь. - А что еще ты мне разрешаешь потрогать? - Ничего, - она улыбалась, глаза ее блестели. - Ты любишь меня? - я целовал ее в губы. - Я тебе уже говорила. - А я еще хочу. Скажи. - Ну, люблю. - А без "ну"? - Отстань. - Скажи, прошу тебя. - Люблю... После этих неземных слов я начинал целовать ее в шею, потом ниже, ниже, мне мешал лифчик, еще несколько дней я не осмеливался его расстегнуть, моя правая рука была теперь свободна, и я ласкал ее ноги, сминая кверху короткую юбку. От поцелуев наши губы припухли, но мы все равно не могли нацеловаться. Время летело, словно кто-то нарочно крутил часовую стрелку, как минутную. Я ласкал ее, я видел, что ее волнуют мои прикосновения. Мы почти полностью забывались в объятиях друг друга, лишь одно нас тревожило, лишь одно заставляло напряженно вслушиваться - кто-то мог прийти. Мы, словно бравые пожарники, были постоянно готовы вернуться в исходное состояние, с каждым разом мы делали это все быстрее и быстрее, хотя застегивать, одевать, одергивать приходилось все больше и больше. В один из дней мы, неожиданно для себя, освоили новую игру, новую ласку. Я сидел на диване, а она стояла лицом ко мне, слегка нагнувшись. Мы целовались, я стал уже привычно гладить ее ноги и вдруг понял, что в этом положении я могу делать то, что не получалось, когда мы сидели на диване, и она тесно сжимала колени. Теперь я мог гладить ее везде. Я провел ладонями вверх по ее бедрам, к талии. Под моими пальцами оказалась резинка ее трусиков, и я потянул их вниз. - Что ты, что ты, перестань, - она испуганно сжала ноги и отодвинулась. - Я хочу на тебя посмотреть, - прошептал я. Мой голос дрожал. - Смотри. - Я хочу там посмотреть. - Ты что, ты с ума сошел. - Не сошел. Я люблю тебя, неужели ты не можешь мне этого позволить? - Нет, конечно. Перестань. - Почему, Света, почему? Ты ведь тоже любишь меня. Ну, пожалуйста. - Дима, мне будет стыдно. - Чего ты стыдишься? Своих красивых ног? - Но ты же хочешь смотреть не на ноги. - И на ноги тоже. На всю тебя. Ну, пожалуйста. Сделай это для меня. Если бы ты меня попросила, я бы это для тебя сделал. Она молчала и я, осмелев, стал снова снимать с нее трусики. Мне мешали резинки от чулок. Я стал их отстегивать. - Нет. Нет, - она оттолкнула мои руки и отодвинулась. Минуту мы были неподвижны. Мы смотрели друг другу прямо в глаза. - Пусти, - прошептала она, - я сама. Я чуть не подпрыгнул от этих ее слов. Она отошла на шаг, и, чуть нагнувшись, отстегнула чулки, затем, сунув руки под юбку, одним движением сняла с себя свое кружевное чудо. Сжав кулачок, она положила их в кармашек своей юбки. Я схватил ее за руки и притянул к себе. Я уткнулся лицом в ее живот, в тонкую ткань ее юбки, мои руки уже вовсю ласкали ее ноги. Я сдвинул юбку кверху, почти до талии и впервые в жизни вот так близко-близко увидел треугольник ее лона. Я осторожно положил на него свою ладонь. Моя девочка вздрогнула, но не отодвинулась. Под моими пальцами были черные, коротенькие и жесткие волосики. Небольшой холмик, разделенный загадочной, вертикальной щелочкой. Как пирожок. Вот она, ее тайна. Я провел ладонью вверх-вниз. - Не надо, - прошептала она. И сжала ноги. - Почему? - спросил я. - Ты же просил только посмотреть, - в ее голосе появилась хрипотца. - А погладить нельзя? - Нельзя. - Ну я немножко, прошу тебя, - я снова задвигал рукой. - Дима, ну, Дима, ну все, хватит. Пусти. И я отпустил ее. Хотя с трудом сдерживался, мне хотелось повалить ее на диван, сделать с ней что-то такое... Но я отпустил ее. Я любил ее и не хотел, чтоб она на меня сердилась. И в эту минуту стукнула входная дверь. Света нагнулась и быстро пристегнула чулки. Она даже не стала одевать трусики. - Ты же замерзнешь, - сказал я ей, когда вышел проводить ее. - Я же заходила потом в туалет, - шепнула она, поняв мою озабоченность. - А-а, - протянул я, удивившись своей глупости. В школе я больше не ласкал ее, я сознавал, что рано или поздно нас могут заметить и тогда пересудам не будет конца. Я изредка прижимался к ней бедром, но никогда больше не гладил ее ноги под юбкой. Я полюбил ее. Я знал, что и она влюблена в меня. У меня появилась какая-то спокойная уверенность собственника, я был уверен, что мы встретимся либо днем у меня дома, либо вечером, в беседке детского садика, что мы будем целоваться до одури, до изнеможения, что она позволит мне почти все, что я захочу. Я любил ее и не требовал высшей близости, я знал, что она моя, что я не должен злоупотреблять ее доверием. Взрослое, стыдное слово "жена" шептал я про себя легко и свободно. Но ласки наши шли по возрастающей. Каждое свидание в детском саду, каждый ее визит ко мне домой для "занятий химией", теперь завершались тем, что либо я снимал с нее трусики, либо уговаривал ее, и она делала это сама. Мои ладони не знали удержу, я ласкал ее холмик Венеры, пальцем я проводил по ее щелке, она почему-то была такой влажной, с удивлением я услышал, что Света тихо стонет, когда я так делаю. - Тебе что, больно? - спросил я. - Нет. - Тогда почему ты стонешь? - Не знаю, это ты виноват, - она дышала жарко и глубоко. Перед самими каникулами Катя Слепко позвала нас со Светой к себе на день рождения. Вечеринка прошла на славу, правда, некоторые слегка перебрали, зато мы со Светой уединились в темной комнате и нацеловались вволю. Когда мы шли домой, Света сказала, что ее родители хотят со мной познакомиться. - Приходи завтра вечером, - промолвила она. - Хорошо, приду, - ответил я и почувствовал, что краснею. С чего бы это? Весь следующий день я не находил себе места. Должен ли я был нести цветы ее маме? Кто она мне? Будущая теща или просто мама одноклассницы? А ее папа? И я пошел без цветов. Все обошлось. Ее родители оказались гостеприимными и милыми людьми. Меня усадили за стол, мы ели пирог, испеченный Светиной мамой, пили чай, заваренный ее папой. Я глядел на них и удивлялся, дочка была похожа и на папу, и на маму. А еще у меня почему-то все время горели уши. Ее отец обращался к нам странно: "дети мои". Мама называла нас по именам. Когда я уходил, Света проводила меня до первого этажа, мы поцеловались, и я шепнул ей: - Ты моя невеста, да? - Если ты хочешь этого, - ответила она, пряча лицо в воротник моего плаща. - Придешь завтра ко мне? - А ты этого хочешь? - Я всегда хочу. Я всего хочу. - Насчет всего придется потерпеть, - рассмеялась она. Я не сказал Свете, что завтра утром мои собрались на два дня в гости к брату отца. На ноябрьские праздники. У него как раз юбилей, сорок лет. Меня решили оставить на хозяйстве. Почему я промолчал об этом? Не знаю. У меня не было в отношении Светы никаких дурных мыслей, я был уверен, рано или поздно она будет моей, но какой-то чертенок все время толкал меня и шептал, что нужно делать то, что хочется, что Света тоже хочет близости и вовсе не обязательно лишать ее девственности, можно попробовать какие-нибудь безопасные способы. Какие, я точно не знал. Я только догадывался. Пацаны трепались об этом. Поскольку уже шли каникулы, то она пришла, как обычно приходила по выходным, после обеда. Я сказал, что мои уехали. Что-то отразилось на ее лице. Что? Не знаю. То ли печаль, то ли тревога. Мы почти сразу уселись на диван, долго и сладко целовались, возбудившись, я стал заваливать ее, и она легла. Я раздевал ее долго, не спеша, я снимал с нее блузку, лифчик, затем мы снова целовались, я гладил ее бедра, я сдвигал вверх низ ее короткой широкой юбки, я удивился, на ней были маленькие голубые панталончики, моя мать заставляла мою сестрицу одевать такие же, когда было очень холодно. Та отчаянно противилась такому наряду. - Разденься, - прошептал я, - прошу тебя. Она встала и стала снимать юбку, затем отстегнула пояс для чулок и одним движением сдернула свои штанишки. Она оставалась только в чулках и короткой комбинации. Я притянул Свету к себе. Мы стали целоваться, стоя у дивана, наше жаркое дыхание наполнило комнату. Я ласкал и трогал ее всюду, но все это у нас уже было прежде. Дальше произошло то, чего раньше не было. - Света, хочешь посмотреть на меня? - спросил я. - Не знаю, я боюсь, - прошептала она, губы ее дрожали. Я воспринял ее слова по-своему. Я вскочил и торопливо, путаясь в штанинах, снял брюки. Затем решительно, словно прыгал в холодную воду, сбросил трусы. Впервые я стоял перед девушкой голым. На мне оставалась только рубашка. Почему я не снял и ее, не знаю. Мой петушок торчал почти вертикально, и я немного стеснялся. - Ничего себе, - тихо и изумленно сказала Света. - Что? - виновато спросил я. - Зачем тебе такой? - Для тебя, иди сюда, - прошептал я и взял ее за руку. - Дима, что ты, это невозможно, я боюсь. Мы не должны... - Немножко, любимая, вот увидишь, я чуть-чуть, я только сверху... Я прижал девушку к себе, ее голый живот прижался к моему голому животу, и мой твердый, разгоряченный петушок был между нами. Я потянул ее на диван, и мы снова легли. Я задвигался, дикий восторг охватил меня. - Дима, ты с ума сошел, что ты делаешь, - горячечно шептала она. - Пожалуйста, Света, пожалуйста, я не сделаю тебе ничего плохого. - Нет, нет, я боюсь, Дима, не надо, пожалей меня. - Ну не сжимай так ноги, милая, ну, прошу тебя, я так хочу... Раздвинь... - Не надо, мамочка, ой, не надо! - Света, не бойся, я только здесь, сверху, вот так, не бойся, я вот так. - Ой, Дима, Дима, Дима. Ой! - Милая, ну, не бойся, я обещаю, я только сверху, вот так, тебе же приятно? - Да! Только пусть вот так. Так, наверное, можно, да? Ой, ой, Дима! Ох! - Светочка, девочка моя, я... А-а! Света! Света... Любимая... А-а! А-а! И наступила тишина. И покой. Только дыхание все еще было шумным. - Боже, Дима, что ты наделал? - услышал я ее далекий голос. - Что? - я посмотрел на нее. Она сидела на диване и осматривала себя. - Ты облил меня здесь, - голос ее дрожал. - Где? - Сам знаешь, где. - Ну и что? Я же только сверху, как обещал. Вот полотенце, вытрись. - Дима, я боюсь, а вдруг? - Какой еще "вдруг"? Какая ты глупенькая. Чего ты боишься? Все так делают. - Кто "все"? - Ну, парни рассказывали. И залететь нельзя, и приятно обоим. - Мне, кажется, это опасно. Везде следы. Полотенца не хватит. - Перестань, не паникуй, если тебе не понравилось, мы не будем так делать. - Не знаю, я боюсь. Я поцеловал ее. Мы еще полежали, потом она заволновалась, что ей пора домой. Мы встали. Одевались вместе, как любовники, как муж и жена, как близкие люди. Все каникулы мы встречались каждый день. Так, как в тот раз, мы больше не делали. Мы освоили более безопасный способ доставлять друг другу удовольствие. Мои пальчики стали подлинными хозяевами интимных уголочков ее тела. - Тебе приятно, когда я так делаю? - спрашивал я, погружая палец в ее щелку. - Да, только чуть повыше, - отвечала она едва слышно. - Коснись и ты меня, - шептал я ей, трогая повыше, как она просила. Я умирал от любви. В начале она стеснялась, но я все же уговорил ее, и она взяла в свою маленькую ладонь моего петушка. Я содрогнулся от неизведанного ощущения. Теперь нам обоим было хорошо. Началась новая четверть. Ноябрь быстро катился к декабрю и однажды Света не пришла в школу. Не пришла она и на следующий день. Зато первого декабря я был удивлен - всегда такая веселая, она была, словно раненый зверек. Ты заболела, спросил я ее. Нет. А что тогда? Приди вечером на наше место. Хорошо, приду. И я пришел. Она уже ждала меня. Мы обнялись и пошли в садик. Всю дорогу она молчала. Я усадил девушку на столик, где столько раз ласкал ее. Я погладил ее ноги в толстых, теплых чулках. Она молчала. - Что-то случилось? - спросил я заботливо. - Я беременна. Остальные рассказы Олега Болтогаева Вы можете найти здесь.
