плевы, и мне даже слышалось, как она емко хлюпает под моими наскоками. Но, вместо того, чтобы остановить сношение с дочерью и этим прекратить причинять ей болезненные ощущения, я лишь сильнее принялся тискать её между ног, невероятно возбужденный сим ощущеньем её крови на своем орудии любви!
— А-а-а-ай! — визжала подомной Катарина, продолжая рыдать и бессильно стенатся.
Утопив своё лицо в её раскиданных на подушке взмокших волосах, я отчетливо слышал её стоны и плачь, однако, ничего уже не мог сделать со своей вырвавшейся страстью! Тяжело дыша от возбуждения, я продолжал всаживать крупный член в её влагалище, и с каждым толчком высекал из юных губ моей девчонки новые стоны и всхлипывания, кои причудливо сливались со скрипеньем дивана.
Ритмично тиская под собою дочь вместе с ложем, я чувствовал пряный запах её пота, и ощущал, что и моя рубаха от такого усердия тоже насквозь промокла!
Мокрые волосы Катарины... Запах её кожи... Её звонкие стоны, нежный плачь, да окровавленное жаркое лоно... Всё это, в конце концов, смешалось в моей кипящей возбужденной крови, закружилось в какой-то безумной вакханалии, ещё раз стукнуло в голову, тут же отдалось в моих небольших вспотевших яичках и, неудержимой лавиной понеслось в моё неистовое орудие!
— Джоди!!! — самовольно вырвался из моей груди последний, но самый сладострастный вопль.
И, больше не в силах терпеть любовную муку вечера, я, резко выгнувшись, разрядился буйными потоками спермы в небольшое, но божественное лоно Катарины! Насквозь пронзенный высшим оргиастическим наслаждением, я с каждой выпрыснутой порцией жидкости (коя смешивалась с кровью и соками дочери!), наконец то ощутил сладостные наплывы огромного удовлетворения, незримой негой окатившей меня всего с головы до ног.
Сполна отдаваясь ей, я (ещё рефлекторно выплескивая остатки дорогой спермы) опьяневшим от оргазма взором посмотрел в лицо трахнутой девчонки. Катарина, с невероятно бордовым опухшим личиком и глазами полными слез, ещё со страхом смотрела на меня и продолжала всхлипывать. Её цветочные губы были сжаты и нервно поддергивались. Я заметил, что и её тело тоже дрожит, но не понимал то ли от пережитого стресса, то ли от боли.
Через минуту, чувствуя потрясающую опустошенность, я бессильно опустил голову и стал переводить свой дух. Моё лицо вновь погрузилось в мокрые густые волосы дочери, и я, нежась в их ласковых щекотаньях, постепенно унимал в себе не на шутку разгулявшуюся кровь. Я слышал лишь свое тяжелое дыхание и продолжающиеся всхлипывания Катарины.
Так, пролежав на тихо подрагивающей дочери какое-то время, я, по мере того, как тело остывало от совершенного соития, вдруг начал чувствовать подступающий к горлу ужас!
«Господи! — молнией вспыхнула в моей голове мысль. — Я всё же отимел собственную дочь! Мою Кати! Но я же хотел... Джоди! О, ужас! Что бы она сказала мне, если бы увидела это?! Единственным оправданием свершившегося безумия может быть только то, что я не хотел изменять ей даже после её смерти, но и без секса больше не мог... Вот я и разрядился в Кати, которая практически сама просила меня об интиме... В нашу дочь, Джоди, ведь она словно твое «продолжение!»
Будто в оправдание небесам, я мысленно повторял эту мысль, однако, все равно чувствовал, что был очень груб с Катариной, от-имев её на диване будто не невинную девушку, а юную шлюшку!
— Кати, Катарина... — как можно ласковей зашептал я дочери, нежно поводя своей рукой по её пылающему мокрому лицу. — Прости меня, своего неразумного сорокалетнего отца. Я не хотел тебе делать больно. Просто я сильно люблю тебя, моя девочка... Моя сладкая, юная девочка... Прости, прости меня...
Искренне чувствуя свою вину, я горячо шептал слова извинения и легко целовал её заплаканные глаза, красные щечки и наливные губки. Утешая её (и себя), я, при этом очень осторожно вынул из её горячего орошенного лона ствол полового члена (который всё так и не желал увядать!) и, наконец, сполз с неё.
От моих мягких ласк и привычного спокойного тембра голоса, Катарина постепенно перестала всхлипывать и дергаться — она почувствовала, что я искренне просил у неё прощения за причиненную боль, кою она раньше и не могла ведать.
— Папа... — тихо прошептала она, даже пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Папочка...
Еще сильно потрясенная от произошедшего, дочь не смогла больше сказать и слова, но я ощутил, что она простила меня. Да, вот так просто, ещё не успев остыть от первого секса в своей жизни, она простила мою дикарскую грубость.
Тронутый сим до глубины души, я запустил руку под её спину и крепко прижал к своей груди.
— Ну, ничего, ничего любимая... — продолжил утешать её я, другой рукой гладя её по голове. — Для всех девушек это всегда больно вначале... Зато теперь ты стала совсем взрослой... Я, только из-за большой любви сегодня сам сделал тебя женщиной...
Катарина, излив остатки слез на мою рубашку, молчала. Тогда я, чуть-чуть отстранив её от себя, попытался вновь заглянуть ей в глаза, но она, стыдливо опустила их.
— Кати, — нежно прошептал я, беря её за кругленький подбородок (насильно устремляя её лицо к своему). — Я люблю тебя, зайка. Я люблю тебя, и всегда буду любить.
Сие моментально подействовало на неё — взглянув на меня взором ответной любви, она в порыве нежных чувств обвила мою шею руками и положила голову на плечо.
— Я тоже люблю тебя, папа... — прошептала она уже обычным не плаксивым голосом.
Обнявшись, мы некоторое время так и сидели на диване, успокаиваясь от произошедшего секса.
Сейчас, когда огненный вихрь страсти улетучился из моего разума, а член поник словно вялый огурец, я вновь обнимал её как дочь, а не как сексуальный объект. На мне так и находилась сильно смятая рубаха, хорошо взмокшая от пота, и пахнущая только им. Дочка же, осталась лишь в своих гольфах, однако, запах её пота для меня был значительно приятен.
Отдыхая так, я заметил, что внутренние стороны бедер у моей девчонки были все в крови. Кроме того, даже на покрывале были видны пятна крови.
«Я всё же сам сделал Кати женщиной! — подумал я, не без гордости смотря на сии следы уничтоженной мною девственности. — Так же, я когда-то впервые овладел и её матерью...»
Чувствуя себя настоящим мужчиной, сделавший обществу новую женщину, я всё же подумал о её гигиене — Катерине нужно было срочно принять душ.
— Кати, — проговорил я, снова беря её за подбородок. — Теперь нам надо сходить в душ. Я сам помою твое тело и смою кровь. Не пугайся её, она от разорванной мною девственной плевы — теперь ты у меня стала настоящей взрослой женщиной. Поэтому, как взрослая ты должна знать, что это кровотечение сейчас пройдет, (да и впредь его не будет), но все равно нужно сполоснуться под водой. Пойдем?
Катарина кивнула головой, полностью доверяя моим словам. Мне показалось, что, когда я её назвал взрослой женщиной, в её синих глазах отразился радостный отблеск — она хотела радоваться этому «посвящению», но видимо не думала, что оно произойдет так грубо и болезненно.
Мы встали с дивана и направились в ванную. Катарина пошла впереди, немного сутулясь и держась ладонями за пах — было видно, что она продолжает испытывать ужасную ноющую боль в изрядно расширенном моим членом влагалище. С внутренних сторон её бедер, мелкими красными паутинками всё сочилась юная кровь.
Я шел позади, почти не чувствуя ног (кои будто стали воздушными как это обычно бывало у меня после удачного секса с Джоди!), и с неким сочувствием глядел ей вслед. Моя дочь со стороны выглядела несчастной, изнасилованной девушкой, и это ощущение мне очень не понравилось.
Войдя в ванную, включив душ, и начав устанавливать на кранах оптимальную теплоту воды, я украдкой взглянул на мою девчонку: не глядя на меня, она, растрепанная, обнаженная до голеней, понуро стояла возле ванны, продолжая держаться за кровоточащее место. Я заметил, что кровь из влагалища уже начала просачиваться через её пальцы, и сильно испугался этого.
«Идиот! — в сердцах выругал я себя. — А что, если ты своим толстым членом вообще порвал всё у неё там?!»
Стараясь не поддаваться панике, дабы не перекинуть её на девушку, я, настроив воду, мягко обратился к ней:
— Всё, Кати, теперь можно вставать под душ...
Катарина уже было подняла ногу, как я тут же заметил, что она ещё в своих гольфах!
— Постой, зайчонок! — воскликнул
