в глазах этого Мишки взрослым, и ему самому стыдно было признаваться в столь несолидных пацанских занятиях.
Впрочем, кажется, что Мишка кое о чём догадался, потому что, внимательно изучив взглядом наш столик, вдруг сказал:
— Фу, здесь пахнет больницей. Зубоврачебного кресла только не хватает. И щипцов.
— Каких щипцов?
— Какими зубы дёргают – вот каких.
Он широко открыл рот, с гордостью показывая лунки от удаленных зубов – зрелище, на мой взгляд, совершенно неинтересное. И напрасно я ждал от него продолжения – увлекательных историй про это…
А потом Женька с Мишкой заставили меня торжественно поклясться, что я никому не расскажу о произошедшем. В сущности, это было излишним: у меня и так язык не повернулся бы.
Много воды утекло с тех пор. Больше я никогда Женьку не видел. Точнее, встретил через много лет. Но больше говорить о Женьке я ничего не буду. Эта тема полностью мною исчерпана. Следующий же мой рассказ будет о других людях, других событиях, и напишу я его в несколько иной манере.
Глава четвёртая. Перемена декораций
Я уже говорил, что до поры до времени не придавал значения своим снам и быстро забывал их. Но потом что-то случилось со мной, словно невидимый переключатель в мозгу сработал, и сны обрели весомость, стали яркими и запоминающимися, я бы даже сказал – значимыми. Многие отрывки из них я помню до сих пор.
Один из первых снов такого рода был следующим – мы с матерью сидим в спальне и говорим о чём-то. С каждою минутою наш разговор становится всё более резким, напряжение нарастает… Я вижу, что мать, сначала просто недовольная мною, постепенно приходит в ярость. И вот наступает кульминация.
— Рузвельт, Рузвельт! – истошно кричит мать.
Из соседней комнаты неторопливо выходит высокий коренастый мужчина лет сорока, с проседью в волосах. Он представителен, как лакей, которого ставят на запятки позади кареты.
— Я не виноват, она начала меня цеплять, а когда я напомнил ей про папу, она вспылила! – пытаюсь я объяснить Рузвельту ситуацию. Рузвельт понимающе кивает. Он вообще всё понимает, но действует исключительно в интересах матери.
Я знаю, для чего мать позвала Рузвельта: дело касается отправки меня в интернат. Можно не сомневаться, что так оно и произойдёт. Сейчас Рузвельт поможет мне собраться, возьмёт меня за руку и мы поедем с ним в место моего будущего заточения.
Мой невозмутимый охранник холоден, словно лёд. Мечтать подружиться с таким или хотя бы попытаться склонить на свою сторону – безнадёжное занятие. Я ненавижу этого Рузвельта, но что-то подсказывает мне, что сейчас с ним лучше не спорить. Это человек-машина, ничто и никогда не может вывести его из равновесия. Если я нечаянно уроню свой рюкзачок в грязь, Рузвельт безропотно поднимет его, почистит и отдаст мне. Если я в его присутствии нагрублю матери, Рузвельт всё так же механически ударит меня, и это будет такой удар, от которого мне не поздоровится.
Дальнейшее выветрилось у меня из головы – всё-таки прошло уже немало лет, но вот сцена эта до сих пор стоит у меня перед глазами. Иногда мне становится жаль, что я не вёл тогда дневник, куда бы всё записывал. Но вот только сохранился ли бы этот дневник – я лично в этом сильно сомневаюсь.
Тётки делали вид, что панически боятся моей матери – ещё один вид игры, рассчитанный на простачка.
— Ну как взбеленится, аж ноздри у неё раздуются… — комментировала тётя Фрося, зачерпывая ложкой сметану из банки и скармливая её Эдику.
— Да, характер у неё тяжёлый. Если с Шуркой что-нибудь приключится, она тут нас всех в Сибирь сошлёт тогда, сестра, — это тётя Дося прикалывается в обычной своей манере и широко улыбается при этом, демонстрируя золотые фиксы. – Поедом съест. Будет нам верёвка и петля.
— Да, сестра (а слышится: «сястра»), — поддакивает в тон ей тётя Фрося. – Всё только «фр-р!!» да «фр-р!!» Шурке самому, небось, тяжко с ней приходится. Признайся откровенно.
Она поворачивается в мою сторону:
— А иди ко мне, Шурка, в сыновья. Не хочешь? Ну а чаво?
Я безмолвствовал. Неожиданное предложение тёти Фроси попахивало предательством, на которое я не был способен. Или всё-таки был?
Не услышав ответа, тётя Фрося переключилась на Эдика:
— Смотрите, как он матку лупит. Ты матку не бей, а то слыхал, что я сказала? Возьму вон лучше Шурку заместо тебя. А тебя – не будешь слухаться – сдам в детдом.
Эдик скуксился, собираясь зареветь.
— Ах ты, мамyнька-дорогyнька, мой мальчик… Ну не плачь. Матка пошутила.
Она обняла Эдика за плечи и стала слегка покачивать, как бы убаюкивая.
Всё же, несмотря на внешнюю напускную суровость, тётя Фрося не лишена была известной доли сентиментальности. Однажды я застал её на летней кухне одну. Сидя в окружении грязных кастрюль и вёдер, тётя Фрося… пела. Но, боже мой, что это было за пение! Какой-то заунывный не то плач, не то вой, не то стон. Трудно даже подобрать этому определение. Наверное, так в одиночестве воет волчица на луну. Помнится, было в её песне что-то про цыган, которые «украли молодую молдаванку», половина отсутствующих слов подменялась мычанием. Я молча, пятясь, поспешил ретироваться, испугавшись, как бы она меня не заприметила. Мне подумалось, что ей было бы не совсем приятно увидеть меня в этот момент: такое пение вряд ли подразумевало слушателей.
Мелкие – Наташка с Эдиком – постоянно крутились тут же. Видя, что я наблюдаю за ними, мелкие выставлялись, как могли, дабы обратить на себя ещё больше внимания: боролись, бегали наперегонки, носились с визгом и хохотом перед моим носом, толкали и пихали друг друга, бросали по очереди камнями в стоявшую неподалёку жестянку – кто первым попадёт. Особенно старался преуспеть Эдик. Он «показывал цирк»: качался, изображая пьяного, после чего грохался на траву, а ещё забирался на забор, цеплялся ногами за жердь и повисал вниз головой, пока глаза у него от натуги не вылезали на лоб, «укрощал» длинным верёвочным кнутом крапиву, плевал издали в Трезора, стараясь попасть ему между глаз – ещё один «смертельный» номер… То и дело он бросал быстрые взгляды в мою сторону, чтобы убедиться, что я за ним наблюдаю.
Наташка всеми силами тоже старалась не отставать от него. Вот она бросилась к Эдику (не девчонка – бизон!), схватила его за шею и попыталась повалить. Эдик сначала сопротивлялся изо всех сил, широко расставляя ноги, но затем, то ли действительно не устояв, то ли нарочно поддавшись Наташке, упал на землю, увлекая за собой и соперника. Наташка в долгу не оставалась, демонстрируя бои без правил: била головой по чему попало, лягала Эдика ногой в живот.
А уж беготни-то сколько было!
Однажды, когда мы с Игорем сидели за столом и обедали, внезапно наш разговор был прерван мелкими. Они подкрались незаметно. Сначала я услышал перешептывания и сдавленный смех, потом до моих ушей донеслось ободряющее Наташкино:
— …давай. Давай? Только разом. Три-четыре!..
После чего эти мелкие повернулись к нам спинами и почти одновременно быстро приспустили трусишки, демонстрируя нам с Игорем свои попки, потом все так же шустро натянули трусы обратно и со смехом сиганули прочь.
— Во дураки, да? – сказал Игорь, громко чавкая.
По всему чувствовалось, что этот маленький спектакль был срепетирован мелкими заранее, а его режиссерский замысел принадлежал Наташке. Сам не зная почему, но я очень возбудился тогда. Как по мановению волшебной палочки, я стал не в меру оживлён и весел, подхохатывал не в такт и вообще – нёс какую-то несусветную ахинею. (Мотайте, мотайте себе на ус, ученые сексологи. Так и записывайте в своих пухлых медицинских талмудах: лихорадочный блеск в глазах, зрачки расширены, нездоровый румянец на щёках, учащённое сердцебиение, пациент скорее жив, чем мёртв... Кажется, именно такое противоестественное состояние называется любовью?)
С большим трудом мне удалось преодолеть волнение и взять себя в руки. Больше всего на свете я опасался, что Игорь, посмотрев сейчас на меня, догадается о чём-то таком, сокровенном, но он лишь лопал в это время заварной хлеб, ломоть за ломтем, густо намазывая их вишнёвым вареньем. Ещё и рукой по привычке заслонялся, как будто отберут. А когда Игорь занимался поглощением еды, ему было глубоко наплевать на все сокровища мира и уж тем более на чей-то там выставленный голый зад.
Игоря вообще мало что интересовало помимо жратвы. Тётя Дося загружала
