от номера последней застёгнутой пуговицы выделяются степени интереса молодых людей к моему невинному телу.
Таким образом я считала себя подготовленной к следующему дню.
Утром я всё это одела.
Мне кажется, что рассказывать о том, как я провела этот день в школе, будет очень скучно и долго, поэтому сразу перейду к самому решительному моменту истории.
После последнего урока я подошла к Нему и сообщила о своём желании убраться в кабинете. Безусловно, одобрения с его стороны не последовало. Видимо у него были несколько другие планы, но спор он прекратил после того, как я в очередной раз сказала: "Надо!"
Мы прошли в кабинет, ключ от которого нам оставила учительница, и осмотрелись. Фронт предстоящих уборочных работ был широким. Грязь и пыль, бумажки и кожура от семечек не оставляли на линолиуме ни одного чистого квадратного сантиметра. Парты и стулья стояли не ровно, а вкривь и вкось, хаотически, как заблагорассудилось некой высшей силе. Кроме того, на некоторых из них красовались огромные следы. Доска тоже не отличалась чистотой. Несмотря на то, что все имевшие место быть надписи были стёрты чьим-то широким взмахом, потёки и меловые разводы заставляли задуматься о истинном цвете поверхности.
Я начала подметать пол, он подравнивать парты и протирать доску. Вымев видимую глазом грязь, я с совком в руках пошла в туалет, чтобы выбросить мусор.
Зайдя в туалет, я высыпала содержимое совка в мусорный бочок и прошла в самую дальнюю кабинку. Здесь я сняла блузку и бюстгалтер.Моя грудь оказалась на свободе, но я незамедлительно накинула блузку. Вообще, я совсем не люблю лифчик и ношу его исключительно из-за чувства гуманности и показной скромности. Я застегнула блузку, но сделала это так, чтобы при любом неловком движении не возникло преграды между взглядом и грудью. Грудью своей я горжусь, несмотря на её невыдающиеся размеры. Я подошла к зеркалу и, осмотрев себя внимательно в зеркало, одёрнула юбку, чтобы выглядеть как можно опрятнее и аккуратнее.
Вернувшись в класс, я подошла к ведру, предусмотрительно наполненному моим напарником. Уродливая швабра и облезлая разлагающаяся тряпка покоились рядом. Видимо предполагалось, что именно я должна была её намочить и выжать, а он выполнить чисто мужскую работу: волоком протащить швабру с намотанной на неё мокрой тряпкой по всему классу. Предусматривалось, почему-то, именно такое разделение труда. В любом другом случае я выразила бы решительный протест против такого расклада вещей, не забыв упомянуть о равноправии женщин и держа в голове нежность кожи на руках. Но сейчас у меня были совершенно другие планы.
В последний раз взвесив все за и против, я решилась. Подойдя к ведру, я решительно наклонилась, взяла в руки тряпку и брезгливо метнула её в ведро. Не оставалось никаких сомнений в том, что моя грудь открыта всем взорам. Я чувствовала, как она дышит воздухом свободы, а не привычным спёртым кислородом заточения. Я ощущала, как возбуждаются мои соски, предполагая своё нахождение в зоне внимания сексуального паренька. Сердце сильнее забилось в груди - кровь застучала в висках, и голова слегка закружилась. Ещё немного бессмысленно помотав тряпку в ведре, я выпрямилась и посмотрела на своего "напарника".
Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что оголение моей груди не ускользнуло от его пытливого взора. Он стоял метрах в трёх от меня, и глаза его в этот миг показались мне сальными. Я решила закрепить результат и подошла к нему вплотную так, что, опустив глаза, его взгляд опять напоролся на мои бесстыдно торчащие соски. Он не применул этим воспользоваться, и его взор был нескромно направлен мне запазуху. Несколько секунд продолжалась эта театральная пауза, после чего он, посмотрев мне в глаза и найдя там ответ на свой вопрос, неуверенно протянул руки и расстегнул все пуговицы на моей блузке. Теперь ничто не могло помешать ему наслаждаться видом моих сисек.
В этот момент я, сказав, что просто необходимо закрыть дверь, взяла ключ и сделала это, не прикрывая груди ни на секунду.
За время моего отсутствия он избавился от своей футболке и красовался с обнажённым торсом и заметной эрекцией в джинсах. Я окончательно избавилась от блузки и стала возиться с застёжками его штанов. Спустив их, я положила свою ладонь на ткань его трусов, сквозь которые чувствовалось тепло и даже жар его члена. Поняв к чему всё идёт, он задрал мою юбку и спустил мои трусики, не обратив никакого внимания на их вид. Всё его внимание сфокусировалось на моём лобке, выбритом в форме стрелочки, направленной туда, куда впоследствии перекочевал фокус его зрения. Член стал твёрже, и я не видела больше причин, чтобы скрывать его материей трусов. Резким рывком я опустила их до колен. Его красноголовый конь увидел белый свет. Он был не таким большим, как члены, которые мне доводилось видеть в фильмах, но больше тех инструментов, которые мне приходилось встречать в жизни. Особенно впечатляла обнажённая головка, щель которой уже была покрыта каплей мутной жидкости.
От его неуверенности не осталось и тени. Он словно хищник, почувствоваший запах жертвы, сделал шаг и не совсем галантно повалил меня на парту. Его джинсы и трусы, мешавшие ему передвигаться, отправились на пол, и теперь его руки туда же отправили мои юбку и дорогие трусики.
Он смотрел в мои глаза, а я смотрела в его, но в них уже не осталось никакой сдержанности и скромности лишь одна похотливость. Одна рука его начала гладить, а вернее болтать мою грудь, пощипывая сосок, другая же легла на мою промежность, взмокшую порядком в предвкушении чего-то большего и запретного. Почувствовав влагу, он убрал руку и стал ей поглаживать мою голову.
Поиграв немного моей грудью, он взял свой член и стал прикладывать его к моим половым губам. Я уже вся сгорала от желания, но остатки сознания выдавили из меня просьбу одеть презерватив, лежащий в моей сумочки. Он хотел проигнорировать её, но я проявила твёрдость и плотно свела ноги так, что проникновение стало невозможным. Он бросился к сумочке, вытряхнув всё её содержание на пол, выхватил упаковку презервативов, изъял одну резинку и принялся её прилаживать к своему вздыбленному оружию. Но получалось у него это мягко говоря неважно - было очевидно, что подобную манипуляцию он проделывает далеко не так часто. На всё про всё он потратил около двух минут. В это время меня изнутри разрывал гейзер желания. Я хотела, я желала. Я сидела на парте абсолютно голая, а моя киска разве что не распространяла сок по поверхности парты.
Не прошло и года, как он подошёл ко мне с уже зачехлённым орудием труда, внимательно посмотрел в глаза и поцеловал прямо в сосок так, что я непроизвольно вся содругнулась от окатившего меня удовольствия, закатила глаза и издала лёгкий непродолжительный стон. В этот самый момент его член уже нависал над моим отверстием. Я чувствовала его хотя он ещё не прикасался ко мне. Повисла театральная пауза, которая была прервана резким рывком красноголового воина в мою пещеру наслаждения и любви. Но ни любви, ни наслаждения я не почувствовала. Боль, сильная боль, ужасная боль возвестила о потере мной девственности, о прощании с одним из атрибутов детства. Детства, которое в одночасье стало чем-то далёким и желанным.
Он вошёл в меня. Он был где-то внутри меня. Произошло то, чего я так хотела, но при этом я не испытывала той радости, которую следовало ожидать. Напротив мои глаза наполнились слезами. Нет - не слезами обиды или горя, а слезами боли. Меня как будто приговорили к расстрелу, и приговор был исполнен через интимное место. Меня буквально раздирали чувства, но это были совсем не те чувства, которые я испытывала дома, представляя как твёрдый большой фалос будет топить меня в океане оргазма, как тёплая нега впитается в каждую клеточку моего тела и кажый мой выдох будет пропитан ароматом удовлетворения и наслаждения.
Я чувствовала каждое его движение. Каждое его движение отдавалось где-то внутри меня и приносило мне невероятную боль, терпеть которую было очень тяжело.
Мне казалось, что если это будет продолжаться ещё несколько секунд, то я потеряю сознание. Но на подмогу пришёл партнёр, чьё возбуждение, заполнив каждую клетку его мышц, разрядилось внутри меня. Я услышала протяжённый выдох и почувствовала, как его член обмяг. Он вытащил его из моего напряжённого тела и брезгливо стянул презерватив, наполненный его семенем. Член его устало лежал на его яйцах. Я больше не воспринимала его как нечто совершенное, для меня он скорее представлял из себя выведенное из строя орудие пыток.
Парень стал медленно одеваться.
Я же лежала на парте абсолютно без сил. Голова всё ещё болела, а в ушах застыл звук нетерпимой боли.
Парень оделся, не сказав ни слова, открыл дверь и ушёл, оставив при этом дверь нараспашку открытой.
Не знаю, сколько я ещё пролежала абсолютно обнажённая, не осознавая, что любой, заглянувший в распахнутую дверь, будет награждён созерцанием моего уже более не невинного тела. Но и, очухавшись, я не бросилась в чём мать родила закрывать дверь, опасаясь попасться на глаза праздно прогуливающимся по корридору.
Я оделась и медленно пошла домой. Об уборке класса не могло быть больше и речи...
