узнаёт себя. Наташка вторит ему:
— О да, похоже так…
Я понимал тогда, что захоти я стать настоящим художником, мне многому пришлось бы учиться. А так всё это было мимолётно, эскизно, напоминало рисунок, выполненный на салфетке во время непринуждённой беседы за обеденным столом – интересно, похоже, но и без особых претензий на художественную ценность.
— Художники рисуют людей сначала голыми, а потом дорисовывают одежду, — сказала вдруг Наташка, внимательно рассматривая мой рисунок.
— А вот и нет, — возразил Эдик.
— А вот и да. Да, да, да!.. И не спорь со мною, Эдичка! Мне мама подарила на день рождения книжку, называется… забыла уже…
— Книжка называется «Забыла уже», — пошутил я.
— Ай, ну я не помню, — Наташка нисколько не обиделась на шутку; более того, весь её сконфуженный вид словно говорил: «Да, я заслужила насмешку за свою забывчивость». — Там на картинке нарисованы мальчишки на пляже. Так видно, что к ним плавки просто пририсованы. Несколько линий стереть — и как будто с голой жопой…
Эдик засмеялся.
— Правда же ведь, что художники срисовывают с голых? – повернулась Наташка ко мне.
Моё слово в этом споре было, несомненно, решающим. Конечно же, я слышал о профессии натурщиков и натурщиц, которые позируют перед художниками. Знал я также, что этим натурщикам приходилось несладко — ведь им надо часами высиживать в неподвижной и неудобной позе. Я кивнул: да, правда. Эдик пристыженно умолк.
— Но это только настоящие художники так делают. Они даже рисовать учатся на голых, — продолжила Наташка, ободрённая моей поддержкой.
От этих слов мне становится как-то не по себе, будто бы я нарисовал дурной рисунок, с головой выдающий мои порочные наклонности. Я ещё раз смотрю на бумажный лист – да нет, вроде ничего такого непристойного в моём рисунке нет, за исключением разве что плавной оглаженности форм, которая всегда волновала меня.
Вскоре Наташка по-хозяйски расстелила на диване принесённое из дому покрывало, прикрыв им наше драное одеяло. И мелкие тут же принялись барахтаться на этом диване. Потом играли, под неизменным предводительством Наташки, — «в дочки-матери», в уже знакомую «больницу», но как-то вяло, без раздевания. Мне уже порядком поднадоело сидеть с карандашом в углу и тоже захотелось принять участие в игре. Наташка, встретившись со мной взглядом, каким-то хитрым женским чутьём угадала моё секретное желание – существуют такие вещи, которые делать нельзя, но уж если очень хочется, то можно…
— А сейчас, сейча-а-а-ас… – протянула она, уставившись на Эдика и выдерживая интригующую паузу, как во время игры в фанты, и наконец выпалила: — А сейчас надо снять перед врачом трусы!
Всё! Ларчик открывался-открывался – и открылся. Бух!
— Иди ты срать! – покраснел Эдик. – — Тебе надо, ты и снимай! Я не буду.
Но какая женщина не настоит на своём? Не мытьём, так катаньем.
— Ну ты, поговори у меня ещё! – угрожающим тоном прошипела Наташка и принялась тормошить Эдика. — Старших нужно слушаться. Старшим надо уступать, Эдик. Ведь правда же? – сказала она, поворачиваясь ко мне.
Ну конечно же, это так. Ведь мы с Наташкой были в какой-то степени сообщниками. Эдик заколебался.
— Эдик, я кому сказала? Ну что ты как бяка-бука?
Но Эдик всё никак не мог решиться. Щёки его вспыхнули. Наташка наклонилась и что-то прошептала ему на ухо.
— Тогда и он тоже пусть снимет, — ответил Эдик ей негромко, но я отлично всё расслышал.
Наташка с улыбкой посмотрела на меня и спросила:
— А ты снимешь?
Я обрадованно кивнул. Если дело только за этим…
Глава шестая.
В шестом классе я узнал, что Игорь собирает рисунки с обнажённой женской натурой. Он сам с гордостью показал мне их. Это была целая пачка репродукций на глянцевой бумаге, местами грязных и помятых. Они были надёрганы из старых журналов «Огонёк», найденных Игорем где-то в подвале. Там, на этих репродукциях, были изображены грудастые и задастые купальщицы с объёмистыми ляжками, толстые, дебелые бабищи в бане, окутанные паром, среди бесчисленных корыт и лоханей. Эти толстобрюхие бабы с распущенными волосами ожесточённо нахлёстывали себя вениками. А ещё здесь нашлось место какому-то туманному абстракционизму – велико, видимо, было у Игоря желание. Или это пыл коллекционера, уводящий далеко в сторону… Среди этого пёстрого вороха репродукций откопался даже фотоснимок мраморного торса Афродиты, без головы и с отломанными руками, который стоял посреди каких-то прочих каменных обломков и глыб и отбрасывал на них глубокую чёрную тень.
Свою странную коллекцию Игорь хранил в туалете, рядом с унитазом. Он прятал её от матери и от Наташки за стиральной машиной, которой не пользовалась, потому что она была сломана.
Как-то Игорь сказал мне, что хочет побыстрее вырасти, чтобы лапать и тискать девчонок. А ещё он наблюдал втихаря за тётей Фросей, когда та мылась в бане (занятие, на мой взгляд, лишённое всяческого интереса), а потом с жаром рассказывал мне, какие у неё огромные сиськи – «буфера» и жирные складки на влагалище. Он множество раз показывал мне во всех подробностях, как она раздевалась, как мылилась, как мочалкой тёрла себе жопу, как поглаживала и расчесывала себе пи$ду.
Помню ещё, как однажды, когда мы сидели с Игорем в подлеске, он спросил меня:
— Хочешь, бабу из песка вылеплю?
— Угу, — равнодушно сказал я. Смысл слова «баба» не дошел до меня. В первый момент я подумал, что он имеет в виду бабку Веру, которую мы между собой называли так – баба. Но потом, по мере того как Игорь шаманил с кучами сырого песка, до меня дошло, что тут кроется нечто совсем иное. И он вылепил-таки – этот скульптор-самоучка — из песка женщину, чуть ли не в натуральную величину. Эта женщина как будто бы лежала на спине, плотно прижав руки к туловищу. И — как последний штрих мастера — он палкой проделал между её ног в песке углубление…
Уж не знаю, что он там с нею выделывал — я стоял на «стрёме» и смотрел по сторонам, не идёт ли кто поблизости. Мне кажется, что это созерцание мраморной Афродиты натолкнуло Игоря на мысль заделаться «скульптором». Да, веселые были времена! Мне было тогда 13 лет.
Игорь всегда очень детально помнил всё, что ему снилось, и пересказывал это мне. Из его снов я теперь, по прошествии многих лет, могу вспомнить только одно: он и какие-то девчонки, сначала он бежит за ними, потом девчонки гонятся за ним. А потом, настигнув его и повалив на землю, они начинают его хором дружно дубасить. На этом месте сон Игоря обычно и заканчивался. Такие вот странные, садомазохистские сновидения. Свои же собственные сны я не то чтобы не помнил – просто я им не придавал тогда особенного значения. Сон, который ещё утром был так свеж, так ярок, спустя некоторое время блёкнет, словно высушенный цветок в гербарии.
Ну ладно, у Игоря сны глупые, пусть так, но ведь зато их можно рассказывать, как непрерывный сериал! А мои и не расскажешь никому. Не потому, что они неприличные, вовсе нет. Просто они какие-то… непонятные, что ли.
Вот недавно я видел во сне, как мать на моих глазах превратилась вдруг в чёрную кошку – там, где возле стены дома образовался закуток между двумя заборами: один огораживал сад и огород, другой – двор. И будто бы я шепчу Игорю, стоящему неподалёку от меня: «Смотри, это моя мать! Она в кошку превратилась!..» А Игорь, вижу по его лицу, и верит мне, и не верит. Кошка с минуту посидела на траве, не сводя с нас колючих настороженных глаз, потом медленно поднялась и через забор проникла в сад, исчезнув за углом дома. А ещё через минуту из-за этого же угла появилась мать, держа в руке что-то похожее не то на морковь, не то на свеклу. Она несла это за ботву, как отрезанную голову за волосы, приближаясь ко мне всё ближе и ближе… Вот она отодвигает планку забора и пролезает через узкую щель, вот она медленно, не торопясь, приближается ко мне… Жуткий страх овладевает мною, и я тотчас же просыпаюсь. Как после этого не поверить в историю про чёрную руку в чёрном городе, которая приближается, чтобы схватить тебя за горло!..
Временами Наташка позволяла себе «выражения». Однажды у неё непроизвольно вырвалось бранное словечко в присутствии матери. При этом она сразу густо, пунцово покраснела, как пойманный за руку воришка, стала прямо таки неотличимой от своего сарафана.
Тётя Дося застыла с ложкой у рта, как изваяние, а потом, когда первы
