Aнна
Шаги. Лязг отпираемого замка.
- Развязывай, Дитрих! Посмотрим, как она там.
Свет. Долгожданный свет бьет в глаза сквозь прикрытые ресницы.
- Смотри-ка, живая! Фу-у, ну и вонища! А ведь вроде не кормили…
Вдох. Выдох. Воздух. Я могу нормально дышать. И могу, наконец, разогнуть спину и поднять голову.
- Помоги мне вытащить ее из мешка, Ганс. А, не надо, сам справлюсь… в ней весу пуда на два осталось, не больше. Легкая, как пушинка. Куда ее теперь отнести?
- Отнести? Много чести! До санпропускника и сама дойдет!
Мои ноги подгибались после многочасового сидения в неудобной позе. Все тело мучительно болело. Голова кружилась. Глаза слезились от казавшегося нестерпимо ярким света тусклых коридорных лампочек. Но лучше так, чем обратно в карцер…
- Сколько я там пробыла, господин надзиратель? – спросила я конвоира и… не узнала своего голоса. Он был глухим и хриплым, словно по моим связкам долго водили рашпилем.
- Двое суток. Что, свой срок забыть успела?
Ого! Очевидно, в темном карцере (в котором меня, ко всему прочему, еще и запихнули в мешок!) у меня совершенно сместилось представление о времени. Или я из-за жуткой духоты большую часть времени провела без сознания…
- А который сейчас час?
- Половина второго. Ночи.
- Куда меня ведут?
- Для начала – в душ, - брезгливо отводя нос в сторону, ответил конвоир.
Да, душ мне сейчас не помешает. Разок я все-таки сходила в мешке под себя… И еще до одури хочется пить.
- Дайте воды! - прохрипела я, покачнувшись от внезапно накатившей слабости.
- Вот там и напьешься.
Перед в дверью в санпропускник мне выдали кусок дурно пахнущего эрзац-мыла и велели раздеться догола. Еще не вполне отойдя после карцера, я тупо уставилась на охранников.
- Может быть, вы все-таки отвернетесь?
- Ганс, она что, рехнулась? – опешил один из надзирателей.
- Точно, рехнулась! А ты, сучка, побыстрее раздевайся и лезь мыться! А то мы тебя живо угостим «гуммой»…
«Гуммой» на их жаргоне называли резиновые дубинки. Обычно охранники внутренней тюрьмы угощали ею «хефтлингов» (заключенных) без особых церемоний. А еще это было излюбленное орудие пытки у здешних следователей-женщин. Знаете, когда толстая резиновая колбаса лезет тебе в задний проход… О, мерзость, даже вспоминать противно.
Сняв одежду и нижнее белье, я аккуратно сложила все на табурет, и под сальными взглядами охранников полезла в душ. Мне не было особенно стыдно перед ними, но кое-какую неловкость я все же испытывала. «Боже мой! – думала я, разглядывая свое исхудавшее тело, - Что бы сказал Кшиштоф, увидев меня такой? Кожа и кости! Даже от грудей почти ничего не осталось!»
Душ оказался холодным, но это лишь взбодрило меня. Повернувшись к охранникам спиной, я подставила измученное обнаженное тело под колкие струи воды, жадно глотая ее широко раскрытым ртом, и чувствуя, как в меня постепенно возвращается жизнь…
К моему удивлению, одежду по выходу из душа мне не вернули, и даже трусы надеть не дали. Вместо этого меня заставили облачиться в чью-то заношенную до дыр ночную сорочку, едва прикрывавшую мне попку (с ребенка, что ли, сняли?) и спешно повели куда-то дальше по коридору. Насколько я могла судить, не в мою камеру. Тогда – куда? На допрос? Но тогда почему голой? Глупо, но без трусиков я чувствовала себя особенно беззащитной… Не успела я спросить, как через несколько шагов мы остановились перед железной дверью с надписью «Мedizinbehandlung» (медицинская обработка). Ганс позвонил в дверь. С той стороны кто-то пристально посмотрел на нас в открывшийся глазок, после чего дверь с лязгом распахнулась. На пороге стояли знакомые мне уже шарфюрер СС Отто Больц и старшая надзирательница женской тюрьмы Магда Груберштайн. Охранник плечом подтолкнул меня вперед, и мы вошли внутрь.
Помещение и впрямь было чем-то вроде медицинского кабинета. Его дальний угол занимала белая складная ширма, рядом стояли накрытая клеенкой узкая кушетка и высокий штатив с большой клистирной кружкой и длинной резиновой трубкой, пространство вдоль стен занимали шкафчики с пузырьками и блестящими инструментами, на электрической плите в двух эмалированных кастрюлях кипятилась вода. Однако людей в белых халатах видно не было. Присутствующая здесь помимо шарфюрера и надзирательницы Магды молодая женщина в черной эсэсовской форме какого-то низшего ранга тоже едва ли имела отношение к медицине. Возникло ощущение, что передо мной разыгрывается какой-то нелепый фарс.
- Арестованная №52 по вашему приказанию доставлена! – бойко отрапортовал Ганс.
- Прекрасно! Можете оба быть свободными, - махнул рукой Больц и обратил свой взор на меня, - Представьтесь, арестованная!
- Анна Ковальска. Девятнадцать лет, полька, родилась в Варшаве. Обвиняюсь в участии в подполье и подготовке покушения на гауляйтера, но на самом деле я ни о каком подполье и ни о каком покушении понятия не имею.
- Ну, разумеется.
- Тогда зачем весь этот спектакль?
Кристина
Доставленная дежурными надзирателями арестантка-полька оказалась совсем еще молоденькой миловидной девицей с большими темными глазами на бледном породистом лице и хорошей, несмотря на чрезмерную худобу, фигурой. По-немецки она говорила с легким славянским акцентом.
- Зачем меня сюда привели? – устало спросила арестантка, - Решили проверить мое самочувствие после карцера? Или просто захотелось поговорить в два часа ночи?
- Да нет, судя по всему, разговоры кончились, – усмехнулся Ганс, - Ей ведь сейчас клизму будут ставить?
- Клизму? Мне?! – удивленно вскинула брови девушка.
Фрау Магда утвердительно кивнула головой.
Арестантка хотела еще что-то спросить у Ганса, но оба надзирателя уже торопливо выскользнули за дверь. На мгновение мне даже показалось, что конвоирам было неловко перед своей подопечной. Впрочем, причиной тому мог быть ее внешний вид – из одежды на девушке была лишь просвечивающая коротенькая ночная сорочка, сквозь которую было видно, что трусиков под ней не было. Очевидно, перед визитом в медицинскую комнату их сняли заранее…
- Меня насиловали резиновой дубинкой, пытали электрошоком, не давали спать по ночам, мои руки в ожогах от окурков, в карцере меня двое суток держали в завязанном мешке, без пищи, воды, света и воздуха, – гордо произнесла девушка, - Неужели вы думаете, что после этого испугаете меня какой-то клизмой?
- Это будет твоя последняя клизма, деточка, - вкрадчиво пояснила ей фрау Магда, - После таких не выживают…
Странно, но меня тоже никто не предупредил, для чего на самом деле были предназначены стоящие на плите кастрюли с кипятком. И когда фрау Магда на глазах арестованной опрокинула содержимое одной из них прямо в резиновую кружку клизмы, у меня перехватило дыхание. Клизма из кипятка! Такого я еще видела. И хотя предназначалась она не мне, все равно по моей спине пробежали мурашки. На лице девушки-арестантки, напротив, не дрогнул ни один мускул, и лишь глаза ее невольно расширились от ужаса.
- Понимаю вас, фройляйн Анна, - кивнул шарфюрер Больц, поднимаясь из-за стола - Наверное, вы бы сейчас предпочли пулю. Но у нас не расстреливают женщин. Так что мужайтесь. Впрочем, если у вас есть что сказать следствию…
На лице Анны заиграли желваки. Она вся словно как-то подобралась.
- У меня нечего сказать следствию, - тихо произнесла она.
- Вы мужественная девушка, - покачал головой шарфюрер Больц, - И лично мне вы симпатичны. Но вы сами не оставляете нам выбора. Впрочем, подумайте еще раз. Поверьте, то, что вам предстоит… это очень, очень болезненно… Вы же молодая, красивая девушка, вам еще жить да жить…
- Я все понимаю. Но мне нечего вам сказать.
- Фрау Магда не шутит. Вы умрете.
- Я готова к смерти.
- ТАКОЙ смерти?!
- Да, шарфюрер, - еле слышно прошептала Анна, - Делайте свое дело.
- Очень жаль, фройляйн Анна, - разочарованно протянул Больц, опускаясь обратно на стул, - Ну что ж… Приступайте, фрау Магда!
Анна и надзирательница обменялись короткими взглядами. Причем девушка из последних сил пыталась изобразить на лице решимость, а фрау Магда заметно нервничала… Анне велели подойти к кушетке и лечь на спину с согнутыми в коленях ногами. Девушка выполнила все указания с достоинством и обреченностью Марии-Антуанетты, лишь неодобрительно покосившись на пристально наблюдающего за приготовлениями шарфюрера Больца.
- Простите, шарфюрер… вы всегда смотрите,
