«Отдельный солдат нуждался в помощнике, который носил бы за ним ненужное в данный момент оружие… ухаживал за ним во время болезни или когда он бывал ранен, защищал бы его, иначе он мог очутиться в беспомощном положении или погибнуть. Эти обязанности исполняли мальчики и проститутки».
Эдуард Фукс. Иллюстрированная история нравов. Эпоха Ренессанса.
Рэмка – это сын соседа нашего, Данилы Петровича. Мы с Данилкой одногодки. Я и Данилу, и сына его давным-давно знаю. Бок о бок, можно сказать, произрастаем, будто морковка на грядке. У меня у самого такой же вот, как Рэмка, сын Вовка имеется. В городе с мамкой теперь живет, у нового папы. Этой осенью в пятый класс пойдёт уж. К нам приезжает – так, иногда.
Зато этот оторви-шустрила Юрка, племянничек родной, каждое лето как штык здесь. Деть его некуда, вот Тамарка с шурином и сплавляют его к нам с матерью – всё какой-никакой пригляд. Рюкзак с бельём в зубы, коньки роликовые на шею – и вперёд, «на деревню к бабушке». Мало того что сам расхристанный, так ещё и одежда на нём вся какая-то пожёванная, как из помойки, из дырявых штанцов только что срам не прёт. Мода, говорит, теперь такая пошла заграничная – специально всё на себе рвать. Ну, мода – известное дело, без моды мы никуда. Об одном только и печёмся — как бы нам половчее прогнуться под ту моду.
За границей чего только ни придумают – это ж свихнуться можно. Я тут раз смотрю: Юрка из сумки помаду достаёт и губы себе, как барышня, перед зеркалом малюет. Вот оно, думаю, с помады начинаем, а закончим женскими колготками и лифчиком. Или ещё чем похуже. Потом оказалось, что это не помада вовсе, а мазь такая специальная – трещины на губах лечить. Стрептококк какой-то. Или стрептоцид. Или ещё как-то там по-научному, хрен разберёт. Всё буржуи понаизобретали, а нам расхлёбывай.
Юрке в сентябре четырнадцать исполнится, а выглядит на все шестнадцать. Росточком бог не обидел — уже чуть ли не с меня вымахал. Акцелерат. Угловатый, поджарый, весь нервный какой-то. Над верхней губой уж пушок стал пробиваться. И голос начал ломаться: то тонко, то сипло, то басисто. По всему видать, гормоны у парня пошли выделяться, покою не дают. И рукоблудством уже, небось, вовсю занимается. Я тут как-то раз на него глянул – а он, задумавшись, невзначай движения рукой делает, характерные такие движения, ритмичные, заученные. Пианист, блин! Рахманинов! Прошлым летом я за ним такого вроде не замечал. Или, может, смотрел плохо?
Тамарка говорит, у него уже любовь какая-то в классе появилась. Вот уж никогда не поверю. Разве ж они умеют любить, в их-то возрасте? Любовь – это чувство, а этот по ушам только норовит проехаться.
Трусы свои грязные по всему дому пораскидал. Это сколько ж, спрашивается, нормальному человеку трусов надо? Двое. Одни стираются, другие носятся. Ну, ещё третьи – на всякий пожарный случай. А у нас что? Каждый день в новых щеголяем, а которые пользованные – те швыряем куда ни попадя. Одни под кровать забросил, другие — в настольную вазу запихнул, а третьи я и вовсе во дворе с яблони снял, на суку там висели. Что люди подумают? А недавно на этажерке с книгами журнал нашёл, со всякими такими картинками – специальный, тоже заграничный, само собой. Для мужиков, одним словом. «Эге, — думаю, — вот оно, значит, как…» И ведь, гад такой, даже не уберёт его с глаз куда подальше. Валяется открыто чуть ли не у всех на виду. Нет чтоб за шкаф его сунуть или, к примеру, под диван. А ну как маманя ненароком заметит?
Старших ни во что не ставит. И гордый, и недотрога… Предложил тут ему недавно в бане от чистого сердца: «Давай-ка, Юрок, я тебе по спине берёзовым веничком пройдусь», так как зыркнет на меня: «Не надо, я сам». Сказал, будто отрубил. И вроде даже отстранился как-то брезгливо. Не мешало бы с тебя спесь-то повыбить, племянничек хренов! Надо же, кавалер какой выискался! Шибко взрослый стал. Не забыл ещё, поди, как я тебя по голым ляжкам крапивой драл!
Это когда Юрке было столько, сколько Рэмке сейчас, он, помню, на чердак как-то раз забрался, выставил голую задницу в люк, на солнце, – загорает. Я мимо проходил и спервоначалу не врубился даже: это что за вертеп ещё такой? А как распознал, что это Юркин голый зад с верхотуры свешивается, пук из крапивы скрутил, самой стрекучей, по приставной лестнице тихохонько залез, изловчился и по этой голой мишени своим веником как звездану наотмашь. Ишь, распупенился, мелюзга пакостная! Нет чтоб для приличия прикрыться чем… Как он запрыгал, как завыл! Как сирена пароходная! «У-у-у-у! За что?!» Аж музыка мобильная из ушей вывалилась. Ну прям смех и грех. Так в комнаты вниз и помчался нагишом и голым задом в чан с чистой водой бухнулся, чуть со скамейки его не своротил. А уж сколько воды вокруг себя на пол наплюхал!..
Я на кухню захожу — это что ещё за кордебалет такой? «Кыш отсюдова! – говорю ему сердито. – Соображаешь, что делаешь? Мы эту воду, между прочим, в питьё употребляем!» — «А вам-то что? — отвечает этот нахалёнок, а сам чуть не плачет. – Всё равно уже сел. Сами виноваты – не нужно было крапивой лупасить. А то прямо по яйцам, как специально! Промеж ног всё так и горит, огнём полыхает! О-о-о!..» Эх, милый мой, не так там тебе и болит, как ты мне здесь комедию-то ломаешь! Говорю вслух: «Надо же, какой чувствительный выискался! Ничего, жив будешь. Яйца свои только подальше в трусы запрячь».
– «Ага, вам хорошо говорить. Вас бы так отлупцевать!..» Целую неделю потом на меня бычился. Вот же где нудист! Всё ходил и нудил: «Что я вам сделал? Уж и позагорать нельзя спокойно…» — «Ещё хорошо отделался, — посмеиваюсь. — Увидала б ежели бабушка, в каком ты виде загораешь, враз бы тебе кое-что открутила…» – «Не открутила б». Вот и поговори с таким. За три года вырос, как каланча, а что толку? Ума ж не прибавилось.
Соседский Рэмка, который с нашим Юркой постоянно хороводится, совсем не такой. Полная, можно сказать, Юркина противоположность. Совершенное ещё дитё. Да и то сказать – на три года младше Юрки. Очень живой и естественный мальчик, без фальши. Мне он всегда нравился: постоянно приветливый, в отношениях со старшими вежливый. Шаловлив иногда бывает, не без этого. Но есть в нём какая-то природная нежность. Весь из себя миловидный, личико красивое, слегка, правда, глуповатое. Мягкие волосы цвета соломы, глаза — словно небушко. Открыт и простодушен. Сопровождает Юрку повсюду, как преданный оруженосец рыцаря.
Хотя Юрка наш совсем даже не рыцарь, чего уж там говорить-то. Оболтус, каких поискать ещё. Шурин жаловался: растёт обормотом. И при всём том – хитёр, себе на уме. Такому палец в рот не клади – враз оттяпает. С какими-то отпетыми дружбу в городе водил – Тамарка рассказывала. Сперва у подъездов допоздна шаркались, потом лазил с ними по всяким чердакам, по подвалам. Блох понанёс тогда полную квартиру, еле отчистились.
Попросишь такого вот гаврика помочь что-нибудь по хозяйству, так сей же момент начинается: «А чего сразу я? Чуть что – так сразу я! У меня рука болит, у меня нога болит!.. Вы заставлять права не имеете!» Оно и видно: правозащитничек растёт будущий, ядрёна Матрёна! Типаж мне хорошо известный. Они все в детстве такие – исподтишка насвинячат, а на других потом сваливают. Вот пожрать вкусно на халяву – это они любят. Никогда не спросят ведь – за чей счёт банкет, может, я объедаю кого? Привыкли, чтобы за них непременно другие ишачили, всю чёрную работу справляли. А этот правозащитник всех обездоленных только в белой рубашечке сидеть будет да посвистывать. Вот и Юркин батька такой же – всё в начальники большие метит: какие-то там петиции и воззвания к народу подписывает, куда-то баллотироваться хочет, чуть ли не в мэры. А дома по хозяйству – круглый ноль, болтать только горазд, язык навроде помела. Как приедет, так давай сразу агитацию свою муторную разводить.
Мы, говорит, тебя, Егор, защищаем. У нас в программе защита фермеров и прочих крестьян-единоличников отдельной строкой прописана. Субсидии, мол, кредиты льготные, налоговые послабления, тыры-пыры… А я так понимаю, что задницу он свою жирную защищает, а не меня, — кресло себе удобное мечтает на дармовщину оборудовать. Я ж его как облупленного знаю — уж мне б ты, мил человек, не свиристел в уши! Да он даже на Юрку положительно повлиять не может. Тоже мне — инженер:
