Милый, милый Карл Иванович!..
Л. Н. Толстой. Детство.
В детстве я всегда был убеждён, что Карл Иванович — не такой, как все прочие люди: маг, фокусник, чародей. И что стоит ему только взмахнуть руками, как из широченных рукавов его шлафрока полетят голуби и посыпятся веером живые розы – один из номеров, увиденных мною в цирке Чинизелли. Айн, цвай, драй, почтеннейшая публика!..
А ещё во мне жила уверенность, что в самый последний момент Карл Иванович ловким движением незаметно подменяет предметы, находящиеся в его руках, как то: книги, стаканы, кружки… Фокус же с соплями мне вообще не хотелось объяснять: ну сопли и сопли, эка невидаль, даже говорить про них неохота. Да и противно!
Карл Иванович так же неожиданно исчез из моей жизни, как и появился, оставив после себя чувство смутной тревоги, какой-то озадаченности…
Как сейчас, до мельчайших подробностей, помню события того раннего весеннего утра: я сижу в своей комнате и читаю Шиллера по-немецки. «Kabale und Liebe» . Пьеса явно не для моего возраста. Двери с лёгким скрипом отворяются, и появляется Карл Иванович, одетый «по-домашнему»: в халате, ночном колпаке и мягких войлочных туфлях. Карл Иванович ещё вовсе не старый: на вид ему не более сорока, как и моему отцу. У него характерная германская, абсолютно прямая осанка и «аполлоническое», как однажды выразилась мама, сложение. Он весь воплощение доброты и силы.
— Guten Morgen, мой голюбчик!
— Morgen, Карл Иванович!
Он ставит рядом со мной на стол большую кружку, на две трети заполненную молоком, и блюдце с двумя сдобными сахарными булочками – мой второй завтрак. Как я ненавижу молоко, особенно парное! Отвратительнее молока могут быть только топлёные сливки, которыми меня усиленно пичкают за обедом. Мама заставляет меня пить молоко, утверждая, что сей продукт весьма полезен для роста. Она требует, чтобы Карл Иванович следил за тем, чтобы я непременно выпивал свою порцию.
— Деффачка у тебя уже есть? – интересуется Карл Иванович. — Ein Mädchen?
— Нет ещё. Зачем мне девочка? — тут я чувствую, что начинаю краснеть и глупо улыбаться.
Из девочек моего возраста более всех мне симпатична кузина Ольга, урождённая баронесса фон Деринг, одна беда — по отношению ко мне она ведёт себя довольно высокомерно. В её глазах я имею репутацию невозможного и несносного мальчишки, да и только.
— Плёхо, ой как плёхо. Это не есть гут. Карл Иванович в детстве был влюбчиф во много деффачек. И малтшиков тоже. А что ты читаешь?
— Классическую литературу. Шиллера.
— О! О! Schiller! Sehr gut. А эротические рóссказни любишь? Etwas Erotisches, nicht?
— Это там, где сношаются? Нет, ну их в задницу. Папá говорит, что мне ещё рано этим интересоваться. Мои любимые писатели – Шекспир и этот… как его… Гофман, во!
Из Гофмана я читал ещё совсем немного: «Der goldene Topf » и другие, в общем-то детские рассказы, и теперь опасаюсь, как бы Карл Иванович не вздумал прямо сейчас экзаменовать меня по прочитанному. Но Карл Иванович настроен весьма благодушно, он лишь одобрительно кивает:
— Hoffmann? О ja, das ist phantastisch, wunderschön! Ein hervorragender Meister. Aber was ist denn das – «сношаются»?
— Сношаются – значит трахаются, — охотно поясняю я . – Е#утся, короче. Man buseriert, verstehen Sie? А ещё когда говорят: «заебал», это значит «задолбал».
— Nun ja, so spricht man russisch. Kannst du malen? Рисовать можешь?
— Только на заборах.
— Нарисуй пенис в тетрадке.
— Я разные могу – большие, маленькие… Могу висячий, могу стоячий. Вам какой?
— Стоящий…
Карл Иванович приходит в явное возбуждение. Он начинает дрожать и охать, по мере того как на тетрадном листе появляются очертания члена. Я изображаю волосатые яйца, длинный могучий ствол и огромную головку. Отыскиваю в ящике стола красный карандаш и щедро раскрашиваю эту неимоверную залупу. Мне так хочется придать своему рисунку классическую выразительность и сходство с настоящим членом, что от усердия я высовываю язык и начинаю шмыгать носом. Это не укрывается от зоркого взгляда Карла Ивановича. Он велит мне снять рубашку и лечь на спину на кровать, затем устраивается рядом и наклоняется к моему лицу. Теперь я явственно ощущаю его частое, взволнованное дыхание. Ловко орудуя языком, он с жадностью высасывает из моего носа все сопли, после чего проглатывает их.
— Gu-ut, — удовлетворённо произносит он. — Sehr gut. Отшень карашо.
— Что же тут хорошего? – ошеломлённо спрашиваю я его. — Разве так можно?
— Warum doch nicht? Отчего же? Можно. Выпил – и полный порядок.
Я начинаю смеяться, сначала тихо, потом всё громче и громче. Меня прямо корчит от хохота: уж больно забавно выглядит этот способ очистки носа. Когда приступ смеха проходит, я замечаю, что у моего учителя в правой руке, как у фокусника, появляется резиновая груша. Левой рукой Карл Иванович деликатно поворачивает меня на бок и бережно стягивает с меня кальсоны. Ein, zwei, drei!.. Мне больше не хочется задавать ему глупых, надоедливых вопросов, ибо где-то в глубине подсознания копошится мысль, что сейчас мне будет продемонстрирован очередной магический «фокус», ein unmöglicher Trick. Краем глаза я наблюдаю, как мой учитель наполняет клизму молоком и, будто заправский медикус, засовывает чёрный эбонитовый наконечник мне до упора в задний проход, то и дело протяжно повторяя:
— Ja-a, oh ja-a… Gu-ut…
У меня же, напротив, возникает чувство, будто меня сажают на кол – совсем недавно я прочитал про такой изуверский средневековый способ казни. (Там же, между прочим, было неписано и про пытку водой. Это когда в заключённого целые сутки вливали воду – столько, сколько он физически мог выдержать.) Захваченный врасплох, я пытаюсь оказать вялое сопротивление, дрыгаю голыми пятками и говорю своему мучителю:
— Ах, Карл Иванович, lassen Sie mich in Ruhe! Pfui, wie scheußlich! Ну зачем, зачем вы так делаете? Вы злой, вы гадкий, вы нехороший! Вы меня совсем не любите! Мне будет стыдно перед папá! Как вы не понимаете? Отчего вы все сговорились меня мучить?
Карл Иванович не обижается.
— Keine Angst, mein Knabe. Не надо бояться, малтшик. Карл Иванович есть отшень умелий в этом деле. Карл Иванович даже работал в один строгий немецкий хошпиталь. Hast du mich verstanden?
— Oh ja-a-a!.. — теперь приходится стонать уже мне.
Молоко ещё тёплое. Я чувствую, как оно приятно растекается по моему животу. Приятно – потому что сегодня мне не пришлось его пить, вдыхать его противный запах. В конце концов, я сдаюсь на милость победителю и успокаиваюсь. Карл Иванович осторожно извлекает из моей жопы наконечник, ласково теребит мои ягодицы:
— Нишего, надо немного терпеть, nur ein bißchen. Etwa zehn Minuten. Du bist doch ein guter kluger Knabe.
Он бросает взгляд на свой золочёный хронометр, затем нежно, круговыми движениями, массирует мне живот, гладит по голове. Guter kluger Knabe — так-то вот! Эта похвала чего-то да стоит!
— Keine Sorgen. Волновайться не надо, мой голюбчик. Дыши глюбоко, — советует Карл Иванович.
Он опять гладит мой живот. С живота его рука перемещается на бедро, оттуда – снова на живот. Потом ползёт вниз, туда, где прячется мой членик, и как бы невзначай задевает его, отчего я вздрагиваю…
— Мне было бы легче перетерпеть, если бы вы заткнули мне жопу пробкой, —жалуюсь я. – Тогда оттуда уж точно ничего бы не вытекло.
— Kann sein. Aber du kannst auf dem Bauch liegen, scheint mir.
Я переворачиваюсь на живот и жду, когда пройдут эти десять томительнейших минут. Под моей кроватью стоит горшок для ночных надобностей, которым я время от времени имею обыкновение пользоваться. Я озабоченно свешиваю голову вниз, чтобы проверить, на месте ли он. Похоже, что сейчас он мне очень даже пригодится. Но Карл Иванович вовсе не торопится доставать его. Напротив, он осторожно удерживает меня за плечо.
— Warte mal, — ласково шуршит над моим ухом. — Du darfst nicht aus dem Bett springen, sonst wird die Ausstoßung vorzeitig beginnen.
Через пять минут он торжественно вручает мне вместо горшка пустую кружку:
— Alles, die Zeit ist aus. Давай. Ну же — пошёл… Los!
До меня начинает доходить, чего он хочет. Привыкший справлять большую нужду интимно, я, тем не менее, превозмогаю в себе стыдливость и
