сажусь на корточки, после чего поднатуживаюсь и нацеживаю ему обратно полную кружку жёлтой пенящейся жидкости, того, что ещё совсем недавно называлось молоком. В конце концов, каждый человек имеет право полюбоваться результатами своего труда. Кажется, на сей раз Карл Иванович полностью удовлетворён. Хотя кто его знает? Он берёт кружку обеими руками, внимательно изучает её содержимое и широко улыбается, обнажив золотые передние зубы:
— О, карашо, малтшик, gut! Кофе с молоко! И с кусочкки фрукты. Есть отшень ценно, питательно! Mein Frühstück. Ещё завсем тёплый.
Он что, собрался это пить?
И точно – Карл Иванович подносит кружку к губам и с невозмутимым видом залпом выпивает всю эту мою дрисню, так, словно там находится обыкновенная деревенская простокваша. Я провожаю его ошеломлённым взглядом. Я бы не так удивился, пожалуй, если б он вдруг стал домогаться меня вечером в постели – так, как папá домогался однажды Ирэн, нашу горничную, тощую и очень некрасивую фройляйн, помогающую мне по субботам принимать ванну. Не зря же Карл Иванович намекнул мне, что был раньше «влюбчив во много мальчиков». Но чтоб такое…
Между тем Карл Иванович вытирает губы тыльной стороной ладони и удовлетворённо крякает:
— Schmäсkt gut. В молодой кишечник есть много полезный фермент. Молочный сахар начинает отшень бродить. Охуительный пенный бражка. Но надо добавить выдержка — mindestens eine halbe Stunde.
Так между делом я получаю от своего наставника наглядный урок из органической химии – весьма модной в то время науки. Потом Карл Иванович показывает мне знаками: мало, zu wenig. Давай ещё, мол, хочу ещё. Я тужусь-тужусь, но ни капли больше не могу из себя выдавить.
Учитель видит мои муки и с готовностью приходит мне на помощь:
— О, это есть ничего особенного… Сейчас мы будем спасать положений.
Он достаёт из своего волшебного саквояжа, стоящего неподалёку, резиновую трубку — длиной примерно дюймов в десять, с закруглённым концом, и восхищённо вертит её в руках, словно предмет ювелирного искусства – драгоценное колье или браслет:
— Настоящий немецкий квалитэт, качественный резин… Гут!
Затем он ставит меня на карачки и, аккуратно удалив салфеткой следы моей нечистоплотности, запихивает эту трубку мне в задний проход, оставляя снаружи только небольшой огрызочек. Терзаемый муками совести с одной стороны и жгучим любопытством – с другой, я неподвижно замираю, как суслик в степи, почуявший внезапную опасность. Я видел таких зверьков, когда мы прошлым летом ездили в Херсон — навестить бабушку Амалию Львовну; то было самое длинное путешествие в моей жизни.
— Сейчас мы будем тебя доить!.. Ха-ха-ха! Шютка! Ein kleiner Scherz!
— Если об этом узнает папá, он будет очень недоволен, — предупреждаю я.— Влетит и мне, и вам.
— А мы не будем ему сообщить. К чему? Он есть отшень занятой шеловек. Eine wichtige Person. Ihre Exzelenz…
После этого Карл Иванович достаёт из своего чародейского чемоданчика огромный шприц, насаживает его на трубку и начинает этим шприцом отсасывать из моей жопы молоко вместе с какашками. Так ему удаётся набрать ещё целых полшприца.
— Sehr gut. Отшень вкусный пойло.
Озадаченный увиденным, я сижу на кровати во всём своём нагом естестве, обхватив руками колени, и, как мне кажется, напоминаю сейчас скульптуру голого мальчика работы Брюи, которая стоит у нас на камине в гостиной.
— Сладкий? – любопытствую я.
— Сладкий – pfui, nein. Немного есть горек, как русский водка. Отшень карош для опохмел.
Тут только до меня доходит, что мой наставник не вполне трезв. Проглотив остатки веселящего гоголь-моголя, он в изнеможении опускается в моё качальное кресло, на котором я люблю качаться до одурения, и постепенно погружается в сон. Уже засыпая, он сладко причмокивает губами и бормочет едва различимое: «Kaiser Wilhelm, Kaiser Wilhelm… Ich erinnere mich… meinen gnädigen Kaiser…»
А вот другой эпизод из этого же ряда. Самый канун Рождества. После продолжительной и тяжёлой болезни (кажется, то была скарлатина) я лежу в кровати – размаянный, слабый, и ощущаю незнакомое мне доселе телесное томление, которому способствуют праздное лежание днём в кровати и руки, беспрепятственно блуждающие под одеялом. Эти руки – хоть их отруби совсем – проворно залазят в кальсоны и щупают, мнут членик, который и без того весьма бодро оттопыривается.
Во мне пробуждается животный интерес, прямо-таки какое-то неуёмное влечение к собственному телу. Подобное чувство вспыхивало у меня в жизни уже неоднократно. Впервые осознанно это произошло, когда мы жили на даче в Петергофе. Мне было тогда лет семь. Так получилось, что моими товарищами по уличным играм были Ефимка и Сашка, сыновья местного дворника, от которых я, если говорить откровенно, весьма многому научился, начиная от рискованных оборотов речи и заканчивая вольными рисунками на эту же тему. С Ефимкой я нередко конфликтовал, а вот в этого Сашку тем летом отчаянно влюбился, ещё ничего не зная о любви и влюблённости. Это был мальчик лет восьми, смазливенький, стройный, чистенький. Если уж быть совсем точным, влюбился я даже не столько в «него всего», сколько в его ноги. Меня почему-то прельщало то, что он часто ходил босиком. Я настоял, чтобы и мне разрешили у нас в саду разуваться, и с того самого момента меня преследовало непреодолимое желание найти способ своими ногами коснуться голых ног Сашки, потереться об них. Я даже вступил с ним, сморщившись от стыда и краснея, в особый род заговора, чтобы нам непременно уединиться в кустах за беседкой, лечь на траву и сплести наши ноги. Хихикая, Сашка дал наконец согласие. Но именно в тот момент, когда я заручился его поддержкой, мама заподозрила что-то неладное, и нас с Сашкой разъединили. С тех пор ему строго-настрого было запрещено появляться в господском саду. Один лишь бог ведает, как я страдал от этого.
— Карл Иванович, kommen Sie her! – охрипшим голосом зову я наставника.
И когда он появляется, я, не вынимая рук из-под одеяла, командую:
— Спустúте, Карл Иванович… Немедленно спустите шторы. Lassen Sie diese Vorhänge herunter! Das Licht fällt mir ins Auge.
Карл Иванович беззвучно опускает шторы. У него сегодня озабоченный вид и задумчивое, совсем не предновогоднее настроение, чего не скажешь обо мне. Я демонстративно высвобождаю правую ногу из-под одеяла, сгибаю её в колене и закатываю штанину кальсон выше, ещё выше, чуть ли не под самый живот. Голые ноги, на мой взгляд, одна из самых эротических частей тела. Ведь недаром же взрослые мужчины, судя по их разговорам, в первую очередь обращают своё внимание именно на ножки красоток, и уже только потом – на всё остальное. Краем глаза я замечаю, что Карл Иванович внимательно за мной наблюдает.
— А теперь высморкайте меня, пожалуйста, — капризно прошу я его. – У меня заложен нос, а платок куда-то запропастился. Такая жалость!
Карл Иванович склоняется надо мной, как для поцелуя. Я отчётливо различаю его толстые влажные губы, трепещущие ноздри, розовое родимое пятнышко на левой щеке. Карл Иванович мне не противен, вовсе нет, я даже испытываю к нему род нежности, впоследствии осознанной мною как нечто запретное. От Карла Ивановича веет чем-то родным и близким, домашним. Я ощущаю, несмотря на свой насморк, лёгкий аромат свежести, табака и фиалковой воды, — такой знакомый запах: ведь так пахнет папá, когда по утрам полощет рот.
— Нет, не так, nicht richtig. Вы сначала закáпайте мне в нос вот эти капли, как доктор велел. Подождите несколько минут, пока сопли в носу станут совсем жидкими, а тогда и высмаркивайте, — поучаю я Карла Ивановича.
— O ja, gewiß, — суетится тот.
Перед тем, как уделить моему носу самое непосредственное внимание, Карл Иванович перехватывает мои руки, гладит их и укладывает сверху на одеяло.
— О шалунья малтшик, ein Schelm, — бормочет он едва слышно.
Лучше бы он задрал одеяло, а вместе с ним и кальсоны, тогда мне стало бы намного легче. Но как, как сказать ему об этом? Неужели он сам не догадается? Я не читал тогда ещё «Les confessions» Жан Жака Руссо, но готов поклясться, что испытывал в душе практически те же чувства, что и главный герой этого произведения.
Я обвиваю Карла Ивановича обеими руками за шею и жарко целую в щёку, прямо
