в розовую родинку. Я ощущаю его сильное здоровое тело, тело циркового атлета, так послушное сейчас моей воле.
— O mein Herz, мой голюбчик, Пафел Андреефич, — растроганно шепчет он.
Папá хочет, чтобы я стал, как и он, правоведом, но мне гораздо больше нравится выступать под куполом цирка – акробатом, жонглёром или фокусником, как Карл Иванович. И чтобы мне взахлёб аплодировала публика. А ещё я мог бы скакать по арене на лошади и метко стрелять из ружья по мишеням. Папá обещал, что этим летом я непременно начну брать уроки верховой езды. Но это будет ещё так нескоро. А сегодня меня не покидает предчувствие, что между мною и Карлом Ивановичем произойдёт нечто значительное; что именно, я ещё и сам толком не ведаю. Мне кажется, что я знаю о своём удивительном наставнике всё, и в то же время – ничего.
— Карл Иванович, а расскажите немножко о себе, — прошу я его. — Это так интересно.
— Ты хочешь знайт мой занятный биографий?
— Очень хочу.
— Ну так знай — там, где я рождался, in Mitteldeutschland, лежит отшень красивый река Везер. Больше, чем Нева, особенно весной. Многие гóры – Weserbergland, где я бродил. Sehr poetisch… Я был влюбчив сперва в Аннелиз, но не получал от ней взаимность, завсем нет. Это было… как это будет по-русски?.. несчастливый любоффь. Я сочинял ей большой любоффный стих, который не помню сейчас ни строчки, überhaupt nichts. Потом я был крайне влюбчив в фройляйн Лизлот. Я был сумасшедший от этой любоффь к ней. Но нам мешал один необходной препятствий: её отец был врач, советник медицин, а мать – дама из высший свет. Они строго-настрого не хотел быть мой родня. Я сгорал от свой любоффь. Aber was tun?
Карл Иванович печально замолкает, лицо его выражает неподдельное страдание.
— Она была красивая, эта ваша Лизлот?
— O ja, sehr schön. Отшень, отшень красив. Sie hatte ein blondes Haar, schöne blaue Augen. Und noch — leichter Gang, die Stimme wie Schalmei…
— А почему вы не убежали с вашей Лизлот в другой город, чтобы там тайком обвенчаться?
— О, это не было бы так благоразумно, как тебе думается.
Карл Иванович качает головой, горестно вздыхает и продолжает свой невесёлый рассказ.
— Меня хотели забрать на война против францозен как простой зольдат. О, мне завсем не хотелось быть воинский герой – das klingt absurdisch. Я не хотел воевать. И тогда я сказал войне – nein. Война есть плёхо, завсем плёхо. Глюпый штука, ein Puppenspiel, verstehst du? Полный бессмыслиц. Сначала убиваешь ты, потом убивают тебя. Я не есть бояться смерть – я много раз делал сальто-мортале im Zirkus. Но я не хотель убивать, я любил жизнь.
Карл Иванович делает паузу. От меня не укрывается, что он пытается незаметно вытереть пальцем выступившую слезу. В этот момент он кажется мне таким одиноким и печальным.
— А как называется место, где вы родились? – спрашиваю я его.
— О, а я неужто не сказал? Хамельн. Отшень стародревний германский место. Вокруг отшень красив, romantisch. Острова на реке, много аккуратный домик. Und noch Mühlen, Schlösse, Kirchen, viele Kloster… Мо… Wie heißt das auf russisch?
— Монастырей?
— Да-да, мостырей. Здесь, in Sankt-Petersburg, тоже красив, но всё есть завсем не такой, alles sieht ganz anders aus.
Он делает небольшую паузу, потом продолжает:
— Есть отшень красивый легенд про наш Хамельн. Это мне рассказывал ещё мой бабушка. Житель наш город как-то оседлали крысы, целое набежище крыс. Тогда бюргермайстер приглашал один шеловек, ловчий против крыс. Also, dieser bekannte Rattenfänger kam nach Hameln und begann seine Flöte zu spielen. Und was denkst du, mein Herz, — alle Ratten, diese grauen Bestien, folgten ihm gehorsam nach. Крысы безоговорочно шли ему вслед, шаг за шаг. Этот отшень умелый ловчий заводил их всё дальше в наш река Везер, чтобы они там тонули. Бюргермайстер не хотель платить ему столько, сколько парень просиль. «Это есть тебе завсем лёгкий работ», — говорил бюргермайстер. Jetzt verstehst du, mein Herz? Der Rattenfänger beschloss dann ihnen rächen, und seine Rache war schrecklich.
— Он что, вернул крыс обратно?
— O nein, das wäre zu einfach. Der Rattenfänger stimmte zuerst seine Zauberflöte auf besondere Art – умельщик сперва настроил свой волшебный флейта. Все дети были теперь у него в подчинений, они послушно исполняли его злою волю. Не сказав единый слов — kein einziges Wort zu sagen, он сажался в лодка и начал медленно отъезжать от берега прочь – все деффачки и малтшики шли за ним неотрывно, пока волны не покрыли их вместе с головой. Уже прошло многие-многие годы с тех времён. Это есть красивый, но отшень печальный легенд.
Мой учитель замолкает, молчу и я. Далёкий немецкий Хамельн отчётливо вырисовывается перед моим взором; он представляется мне местом, где сказочное и будничное переплелось воедино. Мне даже кажется, что рассказанная сейчас Карлом Ивановичем история – самая что ни на есть быль, именно так всё и происходило, должно было происходить. Что существовал и крысолов со своей волшебной дудкой, и эти несметные полчища крыс, и дети, столь таинственно исчезнувшие вдруг под водой.
Карл Иванович встаёт и, расстроганный, удаляется куда-то в соседние комнаты, но вскоре появляется снова. В руках у него белеет аккуратная стопка чистого белья.
— Позволь тебе приодеть свежий кальсон, mein Herz.
— Переодеть! – взволнованно поправляю я его, чувствуя неожиданный прилив стыда. – Когда вы только научитесь говорить по-русски без ошибок, Карл Иванович? Dann sprechen Sie besser deutsch.
Карл Иванович тоже явно смущён. Он заботливо помогает мне раздеться. Потом, не в силах совладать с собой, он хватает меня, голого, на руки и кружит по комнате, да так , что дух у меня захватывает.
— Genug, Карл Иванович, es ist schon genug! Lassen Sie doch!.. – начинаю я колошматить его кулаком по могучей спине. – Mich schwindelt!
Карл Иванович с величайшей предосторожностью опускает меня на свежие простыни, после чего шутливо перекатывает по постели с боку на бок, тискает и жадно, с упоением целует в разные места. Наконец решительным движением переворачивает меня на живот и как бы шутливо подбирается к моей попке. Разведя немного в стороны мои ноги, а потом и ягодицы, он с вожделением прикладывается языком к моей дырочке. Я чувствую, как его трепетный влажный язык сначала лижет её, а потом пытается проникнуть вовнутрь. Всё это так неожиданно! так необычно! Я жадно ловлю неведомые мне доселе ощущения и даже забываю, что нужно сопротивляться – хотя бы приличия ради. А опомнившись, уже ничего не могу поделать, разве что только дрыгать пятками и молотить кулаками по перине. И ещё орать. Но орать мне если и хочется, то только от нахлынувшего удовольствия.
Я чувствую, как Карл Иванович осторожно водит указательным пальцем по входу туда, потом начинает медленно погружать свой палец вглубь, как ключ в замочную скважину, слегка поворачивая его при этом. Свободной рукой он принимается одновременно стимулировать свой половой орган, который в результата мастурбации увеличвается у него до неимоверных размеров. Я уже не изгибаюсь, словно ящерица, а неподвижно лежу, как бы пригвождённый его пальцем к земле, вернее – к кровати. Я могу только сжимать ягодицы, когда палец слишком глубоко проникает вовнутрь и расслаблять при обратном его ходе. О том, насколько неприличны эти телодвижения, я даже не задумываюсь – странный род наслаждения овладевает мною.
Постепенно палец Карла Ивановича пробирается всё глубже. Я раздвигаю ноги, насколько это возможно, чтобы дать ему максимум пространства. Я явственно ощущаю, что палец весьма свободно, без особых усилий, двигается в моей жопе, словно густо намазанный какой-то мазью; наверное это оттого, что я уже давно созрел для похода на горшок по большой естественной надобности, и только моя вынужденная неподвижность больного мешает мне осуществить это. «Вялый кишечник» — так выразился некогда по этому поводу наш домашний доктор и дальний родственний Леонтий Леонидович — дядя Люля-доктор, как я его долгое время называл.
От движений пальца вверх-вниз по моему телу прокатывается горячая волна удовольствия.
Но вот этот палец замирает и наконец медленно выскальзывает.
— Versuchen Sie noch… noch einmal… – я с трудом узнаю свой собственный голос, звучащий помимо моей воли. Мною движет неосознанный порыв ещё на минуточку продлить наслаждение.
Постепенно Карл Иванович приходит в экстатическое состояние, начинает стонать и охать. Меня тоже начинает колотить, как во время болезни, я не в силах совладать с совершенно особенным возбуждением. Я чувствую, что кровь приливает мне в голову и на лбу медленно выступают капли пота. Поминутно оглядываясь, я вижу побагровевшее лицо своего учителя, а также его огромный член, вставший на дыбы, скользкий от преждевременных выделений. Наконец всё завершается бурным извержением семенной жидкости прямо на персидский ковёр…
Карл Иванович прослужил у нас недолго – где-то около года. Убедившись, что я изрядно поднаторел в немецкой грамматике, папá взял ко мне в качестве гувернёра другого наставника — француза Saint-Prieux. Но это уже совершенно иная история.
