(по мотивам рассказов Луиджи Пиранделло)
За двадцать с небольшим лет, прожитых мною в Риме, я научился равнодушно взирать на богатство и нищету. Да, Рим велик, богат, могуч, в нём есть Колизей, Пантеон, собор святого Петра, множество дворцов, всё это показывают туристам, ведь Рим — просто кладезь для историка и искусствоведа. Здесь время словно остановило свой бег, предоставив людям возможность подумать о непреходящих ценностях, а заодно и о суете и разрушительности всего, что не продиктовано созиданием. Но мне кажется, что жители Рима даже не осознают, в каком божественном месте они живут – копошатся себе, словно скопище муравьёв. А муравью, как известно, безразлично, где ползти – по мраморному ли носу Венеры Милосской или по обыкновенному булыжнику, которым в избытке вымощены улицы города.
В последнее время меня стали одолевать приступы бессонницы. Я уже забыл, можно сказать, когда в последний раз высыпался по-настоящему. Что-то с завидной периодичностью поднимает меня ни свет ни заря с постели, словно невидимая пружина, и гонит на улицу. Может быть, эти прогулки помогают мне лучше осознать самого себя. Я и Вечный город, в эти часы мы можем пообщаться одни, без посредников.
Раннее воскресное утро. В это время на улицах города народу до странного мало. Я прохожу мимо «шнырялы» — подбиральщика окурков, который своим фонариком то тут, то там освещает тротуар в поисках добычи. Человек, существующий тем, что другие выбрасывают – прогорклыми, мерзкими отбросами! Уж не знаю, что на меня нашло, но мне показалось соблазнительным поговорить с этим человеком. Чем не развлечение, чем не новый жизненный опыт? Я подозвал подбиральщика и вручил ему только что раскуренную сигару, ароматную гаванну.
— Спасибо вам, синьор!
Странно, он не стал её докуривать — осторожно понюхал с видом знатока, потом загасил заскорузлыми пальцами и бросил в свою коробку. Я с отвращением взирал на него. Так, ничего интересного: грязный и всклокоченный, неопределённого возраста мужчина с придурковатой ухмылкой на лице. Кажется, своим широким жестом я снискал его расположение. Он весьма проницательно буравил меня своими слезящимися от утреннего холода глазками и улыбался. Так ехидно, так гадко улыбался, как будто знал обо мне что-то нехорошее.
— Если желаете, синьор… но только это строго между нами… – произносит он, подмигивая мне своим слезящимся глазом. – Тут рядом, в двух шагах, есть одно частное заведение… Две молоденькие девочки… совсем ещё юные, понимаете?… притом недорого… весьма божеские цены…
Так, с меня довольно! Я стремительно, с негодованием срываюсь с места и шагаю не оглядываясь. Прочь, прочь отсюда, из этой зловонной клоаки!.. Кажется, что каменная брусчатка горит и плавится под моими ногами. Вероятно, бродяга принял меня за состоятельного секс-туриста, бесцельно слоняющегося по городу и ищущего приключений на свою голову.
Приключений? О, они бывали иногда и у меня – ведь, живя в Риме, человек ни от чего не застрахован. Даже такой человек, как я, искушённый ценитель чистого искусства, который наблюдателем проходит по жизни и принципиально ни во что не желает вмешиваться.
Однажды, нагулявшись порядком, я возвращался в свою берлогу. Ничто так не досаждает, как настырные просьбы нищего, когда в кармане нет ни гроша, а он по одному вашему виду понимает, что вы-то как раз и готовы ему подать. На одном из перекрёстков, возле газетного киоска, мне повстречалась девочка лет двенадцати. Ни на минуту не умолкая, она с четверть часа шла и шла и скулила за моей спиной, повторяя несколько затверженных фраз. Но с некоторых пор я глух к стенаниям нищих побирушек. Не оборачиваюсь и не смотрю на неё, надеясь, что она сама отвяжется.
Ох уж эта мне любовь к ближнему, дорого же она порой нам обходится! Мне особенно памятен случай из детства, когда, следуя букве одной из заповедей милосердия, я снял с себя чудный новенький костюмчик, который папа привёз из Неаполя, и надел его на нищего мальчика с пляжа, отродясь не ходившего в одежде, сам же вернулся домой в одной бескозырке. В награду за это папа назвал меня дураком, ослом, слабоумным, и с таким жаром обласкал мои уши, что просто чудо, как они только остались целы. Мне было тогда девять лет, и этот горький урок я запомнил на всю жизнь.
В какой-то момент девочка отстала от меня и, словно слепень, набросилась на парочку молодожёнов, вышедших из парадного. «Дадут они ей что-нибудь или нет?» – гадаю я про себя. Ах, девочка, ты ведь не знаешь, что все молодожёны – самовлюблённые эгоисты. Бесполезно в такой момент одолевать их просьбами о помощи – слишком далеки они от окружающих, будто пришельцы из другого мира.
Ну так и есть, словно в подтверждение моих мыслей через какое-то время слышу знакомые торопливые шаги за спиной:
— Барин, миленький! Хорошенький!
O святая Мадонна, это опять она со своим невыносимым нытьём! Бегом мне от неё просто не убежать – сердце не выдержит: колотится, словно бешеное. Да и что это за порядки, чтоб от каждой драной кошки бегать! Не в силах больше сдерживаться, кричу ей истошно:
— Нету! Чего прицепилась?
Куда там, пуще прежнего канючит — не девочка, а чертёнок! Ну уж тут я зафырчал, да как – «Фу, ты!» — и замахнулся тростью. Отскочила она от меня в сторонку, по привычке заслонив голову рукою, но слышу – мычит знай себе, из-под локтя.
— Ну хоть парочку медяков, синьор! Что вам стоит?
Господи, какие глаза глянули на меня с этого истощённого, но по-детски прекрасного личика, из-под копны нечёсаных рыжих волос. Все пороки улицы гнездились в этих глазах, а преждевременная зрелость даже пугала.
Но ещё до того как увидеть эти глаза, я уже пожалел о том, что пригрозил ей палкой.
— Сколько тебе лет?
Девочка смотрит на меня исподлобья и, не опуская глаз, молчит.
— Отчего ты не работаешь?
— Работала бы, кабы было где. Не берут. Говорят – мала ещё.
— Э, вздор! Просто ты не ищешь хорошенько, — говорю я ей, пускаясь своею дорогою. – Потому что тебе по душе это постыдное занятие.
Она потащилась за мной, уже в который раз заводя свою жалостливую канитель: как хочется есть, со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было, не подам ли я ей Христа ради.
Я всерьёз уже начинал подумывать о том, не снять ли мне с себя пиджак и крикнуть ей: «Забирай!» Но тут меня неожиданно осенила мысль получше. Работать – бесспорно хороший совет; но куда как легко и просто сказать: работай! Мне вспомнилось, что Марта недавно искала служанку. Я рассуждал так: «Дать этой девочке кров и еду, ну платье там какое поношенное, и она будет прислуживать нам, не претендуя на большее. Это же какая экономия выйдет для Марты».
— Послушай, — сказал я девочке, — денег я тебе не дам. Но ты и вправду хочешь работать?
Она остановилась и некоторое время смотрела на меня своими дерзкими глазами из-под насупленных бровей, потом несколько раз кивнула в ответ.
— Да? Ну что ж, тогда пошли со мной. Будешь работать у нас по дому. Моей жене нужна прислуга.
Девочка медлила в нерешительности.
— А мама?
— Скажешь ей потом. А сейчас — пошли.
Мне чудилось, что я иду по совсем другому бульвару и что — даже стыдно в том сознаться — деревья и дома были охвачены тем же волненьем, которое испытывал сейчас я сам. Моё волнение росло – чем дальше, тем больше по мере моего приближения к дому.
Как отреагирует на это всё моя жена Марта? Лично у меня даже в мыслях не было обманывать кого-либо, а уж тем более ребёнка. Скорее это меня могли провести, да ещё самым элементарным образом. Вспоминаю, как однажды мне пришлось пережить нападение 11-12-летних девчушек — вот таких, как эта. В полдень, в самом центре Рима, в скверике, что неподалёку от площади Капитолия, эти маленькие вёрткие бестии ловко выудили у меня из кармана бумажник, в котором находилась довольно большая сумма денег, но не убежали, нет, а образовали вокруг меня кружок. Это напомнило мне школу и игру под названием «пятый угол». Тем, кто не знает или позабыл, напомню: это когда ваш портфель или шапку друзья перебрасывают друг другу, а вы мечетесь между ними, пытаясь отнять…
Мой бумажник сначала порхал в голубом небе, как огромная чёрная бабочка, а потом таинственным образом вдруг исчез. Девочки стали кричать, задирать платьица и даже стягивать до колен трусики, чтобы показать, что там нет моего бумажника. Обворованный и опозоренный,
