Она смотрелась в маленькое зеркальце и подводила ресницы. В коротеньком халатике, положив ногу на ногу, откинув густые волосы назад. Халатик был очень коротким и не скрывал почти ничего: гладкая и упругая нога была видна по всей длине. А он, прислонившись к дверному косяку, в который раз украдкой разглядывал её. Вспоминал, как преображалась эта ножка на высоком каблуке, превращавшим просто красоту в королевское величие, сияние подиумов, вспышки фотокамер, зеркальные полы и бриллианты. Сдержанность и холодное презрения. В душе он проклинал тех, кто придумал «шпильки» …
До воя в душе он не хотел, чтобы она была его матерью. Матерью-одиночкой, родившей его в 15 лет и воспитавшей его без отца (ему уже 17, а ей всего лишь 32!). Он выглядел старше своих лет. Ей же напротив никак нельзя было дать больше 25. Это делало их почти ровесниками.
Она была красивой. Ах, какой она была красивой! Светло-русые волосы, серые глаза, гибкое тело, и ноги, которых в реальной жизни не бывает. Только в кино, да на глянцевых страницах дорогих журналов.
Упругие и плавные движения, нервная, чувствительная кожа и звонкий певучий голос, в котором внезапно и быстро менялись эмоции... До какой же степени всё это не походило на него – высокого, медлительного и угрюмого, темноволосого и кареглазого.
Она не «облизывала» его, как мать единственного сына, а вела себя по-приятельски, как старшая сестра, спешившая убежать к своим подругам. Как некоторые матери она легкомысленно и небрежно переодевалась в его присутствии.
Иногда остановившись, мимоходом, она окидывала его с ног до головы оценивающим взглядом, смотрела ему прямо в глаза и резко отворачивалась: «Уже мужчина? Нет, сопляк недоделанный. Тебе никогда не дорасти…».
Он молча проглатывал это и пытался дорасти. Занимался каратэ и вольной борьбой. Нашёл работу, на которой зарабатывал больше её. Активно искал близости со сверстницами, с одной лишь целью: обойти хоть в чём-то эту женщину. Достичь больших успехов на этом поприще ему не удалось – всего лишь две интимные встречи. Он не понимал, с кем он соревновался и зачем, зато отлично понимал, что не дотягивает.
Она безраздельно властвовала в доме. С раннего детства она управляла им одной лишь своей красотой, не прибегая к окрикам и рукоприкладству. С безошибочным чутьём красивой женщины она чувствовала, что мужчины вынуждены ей подчиняться и безжалостно этим пользовалась, не давая ничего взамен.
Как многие красивые женщины всегда оставалась одна. Отчасти из-за того, что коллектив на работе преимущественно был женский. Но в основном из-за трусости мужчин, боявшихся красоты и дамского высокомерия.
Потом начались вечеринки, с которых она возвращалась подвыпившей. Измученная воздержанием, задёрганная собственным я, она долго и бесцельно металась по комнатам, изливая желчь на сына, пила кофе, падала в кровать, долго ворочалась и, наконец, засыпала со сброшенным одеялом с раскинутыми обнажёнными ногами. А он стоял в дверях её спальни, подолгу смотрел на неё в полумраке и, сжимая зубы от стыда и унижения.
Он чувствовал и знал, что он взрослее и умнее многих так называемых зрелых мужчин. Он знал, что это надо прекращать – вечеринки с выпивкой. Употребить власть, которой не было и в помине…
Однажды она привела домой мужика. Скинув плащ, она проскользнула в ванную и заперлась там. Александр остался наедине с гостем, который решительно и по-хозяйски сунул ему торт и шампанское и, оскорбительно дыша ему в лицо какой-то чесночной закуской, заявил:
– Слышь, малец, сбегай-ка, отнеси всё это на кухню.
Александр неприязненно разглядывал это обрюзгшее лицо и думал: неужели она сегодня будет лежать под этим вот. Дико и немыслимо... Он аккуратно поставил на пол бутылку с коробкой, взял визитёра за руку и стал рассматривать массивное обручальное кольцо. Затем внезапным рывком швырнул гостя на стену и нажав предплечьем левой руки на его кадык, и сжимая в правой руке его жирные пальцы, сказал злым придушенным голосом:
– Сейчас ты быстро и по-тихому уйдёшь. А если останешься, я пойду за тобой. Я узнаю, где ты живешь. Ты всё понял? Пошёл вон!
Александр отбросил его к выходу. Тот какое-то время смотрел на него вытаращенными глазами, потирая помятую шею и, не найдя что сказать, повернулся и быстро вышел за дверь.
Она, вышла из душа, прошла в зал. Потом бросилась на кухню, а затем в прихожую.
– А.… Где?
– Он ушёл.
– Неправда! Он не мог… Ты выгнал его, да?
– Сам ушёл, – Александр был очень бледен, но говорил совершенно спокойно.
Она посмотрела на него пронзительным взглядом, и, дёрнув плечом, резко повернулась к нему спиной. Не поверила…
И вот сегодня. Она навела красоту, оделась и ушла. Сегодня или никогда! Ему вдруг стало невыносимо душно. Он стянул с себя футболку и зашвырнул её в угол, затем уселся в кресло и посмотрел в окно на низкое серое небо. Он сидел и чего-то ждал. И незаметно для себя задремал.
Сквозь зыбкий и чуткий сон он услышал в подъезде стук её каблучков и сразу же проснулся. Тревожно-блаженная дрожь в животе, металлический привкус во рту. Повернулся ключ в замочной скважине, скрипнула дверь. Шуршание одежды, треск «молнии» на сапоге, знакомый запах духов, вина, и ещё чего-то женского.
Всё как обычно. Быстрые и нервные шаги на кухню. Кофе. Звон посуды. На пол упала, звякнула ложка. Бьющийся пульс на висках, шум воды из-под крана. Быстрые шаги в спальню. Всё, пора.
Болезненно покривившись, Александр выдрался от кресла и, тихо ступая, подошёл к спальне. Привычно прислонившись к косяку, он смотрел, как она переодевается. Она уже сняла кофточку и лифчик и снимала юбку. Потом она накинула халат и сняла с себя колготки и трусики. Поставив ногу на стул, она стала внимательно рассматривать и поглаживать её.
Пора, снова сказал он себе и решительно шагнул в спальню. Под ногами скрипнуло, она испуганно обернулась, убрала ногу со стула и спрятала бельё под халат. Сделав два шага, он остановился. В глазах потемнело, кровь стучала в висках.
– Может, всё-таки выйдешь и позволишь переодеться? – спокойно спросила она. Она стояла спиной к нему, прижимая к себе спрятанное под халатом бельё.
Хватит трястись, другого такого момента не будет. Он подошёл к ней, и поцеловал её в шею.
– Какая же ты всё-таки красивая, – выдавил он из себя глухим деревянным голосом.
– Да что ты говоришь! – откликнулась она привычным снисходительно-насмешливым тоном. Но были и скользящие нотки женского кокетства.
Он продолжал целовать её шею, а она наклонила голову, милостиво позволяя ему это делать. Ничего особенного не происходило: сын ластится к матери, не более.
– Мой почтительный сын, может, ты выйдешь и позволишь переодеться.
Александр не отвечал. Он провёл рукой по её животу и поцеловал мочку уха. Она вздрогнула и напряглась.
– Та-ак, всё… Сентиментальная часть, как я вижу, завершилась.
Она попыталась оторвать от себя его руки. Естественно, этого сделать ей не удалось.
– Да прекрати же! Совсем обалдел от одиночества! – сказала она невпопад и не по адресу, продолжая давить на его руки.
Шумно вдохнув и закрыв глаза, он схватился за её груди, и тут произошло что-то непонятное. Кто-то отчётливо и ясно произнёс: «С чего ты взял, что ты не для неё? Из-за того, что спасовали другие? Ничего не бойся! Она же ничего не может! Она не может врезать коленом в пах родному сыну. И шарахнуть графином по башке тоже не может. Она не будет орать на весь дом. Она выпила кофе и вина и поплыла…» И словно кто-то внутри него опытный и изощрённый отпихнул трепещущего юнца и взял рычаги управления на себя...
Она уже не пыталась его оторвать, а лишь сжимала, и разжимало его запястья, впиваясь ногтями в пульс. Она отвечала! Где-то в потёмках его сознания затрепетали огненные язычки и, переплетаясь и вздрагивая, выросли в буйное радостное пламя. Наполеон и Цезарь – просто щенки! Эта женщина ему отвечала!
Твёрдо, уверенно его рука скользнула вниз. Она приподняла ногу и поджала его ладонь, но он продолжал шевелить пальцами у неё между ног. Влага…
Быстро и неожиданно для себя он легко подхватил
