Ударили запоздавшие морозы. Крупные хлопья снега, лениво кружась, падали на голую, черную землю, покрывая белым, девственным ковром. Короткий декабрьский день переходил в сумерки, уступая место ужасно скучному вечеру. Скоро новый год, а настроение - нет, да и мама, что-то задерживается на работе,…наверное, отмечает наступающий праздник…
Лениво развалившись на диване, перелистываю страницы старого, ещё прошлого века, глянцевого эротического журнала, найденного среди хлама в антресоли. Стройные красавицы, с длинными ногами, налитыми силиконом грудью, соблазнительно выставив свои прелести, проплывали, провоцирую полет фантазии.
Рука опустилась к паху, скользнула под резинку спортивных штанов, играясь с вздыбленной плотью, усиливая прилив похотливого желания, унося в далёкую страну эротических грёз...
- «Эх,…такую бы бабу сейчас…», - промелькнуло в голове, и ещё крепче сжал нефритовый стержень, ускоряя движение рукой, представляя, что она, стоит, повернувшись спиной, наклоняясь чуть вперед, бесстыдно отставив пухленькую попку, разводя руками половинки упругих ягодиц, показывая такие соблазнительные дырочки.
- «Возьми меня,…я твоя… - шептали сладострастно ярко накрашенные губки. – Делай со мной, что хочешь,…я твоя шлюшка,…твоя и только твоя…»
Сморщенная коричневая розочка анальное отверстие, призывно влекла, вызывая непреодолимое желание коснуться, провести по ней рукой. Пальцы потянулись, наяву ощущая каждый лепесток этого чудного цветочка…
- «Ох,…как бы я её сейчас…»
Меня несло по волнам эротических грёз, в сладострастную страну, где шикарные женщины только и ждут любви и ласки, сгорая от желания принять в себя молодую, рвущуюся плоть…
- «Он даже мусор не вынес! – вывел из полузабытья громкий женский голос. – Целый день лежит на диване,… как его отец! Вырастит таким же…»
После развода и ухода отца к женщине, на много моложе его, мать словно подменили. Из тихой и покорной домохозяйки, она превратилась в злую тигрицу, готовую разорвать кого угодно, при малейшем поводе, постоянно оттачивая когти и отрабатывая новые, неизвестные ей раньше навыки на мне, срывая своё плохое настроение! И уже на протяжении длительного времени оно не улучшалось, и не предвиделось улучшение, вырабатывая у меня стойкий рефлекс ягнёнка.
- «Ну, и что ты сегодня делал? - резко открыв дверь в комнату, произнесла она, упираясь кулаками в крутые бедра. – Целый день лежишь,… яйца чешешь!»
- «Мама,… я…», - начал оправдываться, боясь встать, из-за бесстыдно вздыбленной плоти, чувствуя, что сегодня не самый удачный день.
- «А это что? - увидела она выглядывающий из-под дивана край журнала с обнаженной красоткой. – Всё на голых баб не насмотришься,… как твой отец!»
Она наклонилась, подняла его и, по закону подлости, сразу открыла на той странице, которую только что рассматривал, гневно сверкнув на меня глазами, хотя это была не самая пошлая фотография, были и намного хуже.
- «Ты где эту гадость взял? – заскрежетала зубами, с брезгливостью перелистывая страницы. - Что бы я этой дряни больше в доме не видела!»
Если бы она узнала, что это журнал отца, случайно найденный на антресоли, то не знаю, сколько секунд мне осталось бы жить. Промолчав, я закивал головой, соглашаясь с ней, изобразив на лице раскаяние.
Мне, конечно, и правда стало стыдно, что мама узнала, о моем интересе к сексу и в частности к такой литературе. От одной только мысли, что моё любопытство к голому женскому телу стало ей известно, мороз пробежал по коже, навалившись огромным чувством вины.
- «Быстро вынеси мусор и убери в квартире! И эту гадость,… чтобы больше не видела! Второй раз повторять не буду! - закричала, гневно смотря на меня, швыряя журнал на диван. – Я для тебя делаю всё, а взамен прошу хотя бы малейшего уважения ко мне! А ты…»
- «Мама,… сейчас всё сделаю…», - засуетился, стараясь её как-то успокоить, загладить вину, вскакивая с дивана.
Она резко повернулась и пошла в свою комнату. Широкие бедра, туго обтянутые черными эластичными брюками, закачались из стороны в сторону, полные ягодицы зашевелились, словно жернова, перемалывая что-то между собой, отзываясь в глубине животика, каким-то непонятным, неосознанным до конца чувством.
Первый раз, возможно из-за ещё не угасшего возбуждения, я взглянул на неё, как на объект тайного желания, подсознательно сравнивая с обнаженными красавицами, недавно проплывшими перед глазами.
В моём понятии, она была весьма симпатичной женщиной, несмотря на свой возраст. Сохранила стройную, правда, немножко полноватую фигуру, с крупной, увесистой грудью, узкой талией и довольно широкими бедрами.
Милое личико, с огромными карими глазами, длинными, в последнее время, постоянно накрашенными ресницами, обрамленное темно-каштановыми, чуть волнистыми волосами, так и просилось на холст художника, служа для меня идеалом женской красоты. Невозможно было поверить, что она может быть злой и грубой по отношению к кому-то, а я - так бояться её гнева!
Угасающая волна возбуждения колыхнулась внутри, остановив свой спад, сжала сердце и снова начала набирать новую силу. В голове пролетело видение её обнаженных ягодиц, манящей расщелины между ними…
Тяжело вздохнув, от неожиданно налетевшего чувства, быстро оделся и с полным мусорным ведром выскочил на улицу…
***
После ужина, я сидел в своей комнате, за письменным столом, механически водя карандашом по листку бумаги. Бессмысленные квадратики и смешные рожицы вдруг сменились обнаженной женской фигурой, до боли со знакомыми очертаниями. Дорисовав увесистую грудь, крупные соски, длинные, волнистые, почти до лопаток волосы, черный треугольник внизу живота, я как заправский художник посмотрел на своё творчество, держа листок на вытянутой руке.
- «Не дурна…, - оценивающе произнес, радуясь художественным способностям, чувствуя, как заныло внизу живота, приятно, что-то шевельнулось в паху. И тут же, одновременно, с донесшимся шумом льющейся воды, словно молния сверкнула мысль, - …фигурка,… как у мамы!»
Щемящее сжалось сердце, какое-то тайное, до конца не осознанное желание, заставило подняться, бросив своё художество и двинуться в направлении раздающегося шума:
- «Чайку что ли поставить? Мама скупается,… вместе попьём…»
Сумеречный свет освещал кухню из небольшого, запотевшего окошка вверху под потолком, соединяющего с ванной комнатой. Шум льющейся воды, заглушал тихий, неразборчивый голос, напевающей какую-то, неизвестную, старую песню, вызывая непреодолимое желание встать на стул, заглянуть в светящийся прямоугольник.
Поколебавшись в нерешительности, преодолевая страх, я подставил стул к стенке, встал на него и робко заглянул внутрь, борясь с противоречивыми чувствами и желаниями…
В пятидесяти сантиметрах от себя, я увидел голову, стоящей в ванне мамы, смывающую густую пену с волос, под упругими струйками воды, вырывающихся из душа. Сердце сжалось, сладострастно заныло.
Первый раз обнаженная женщина была совершенно рядом, разделяемая только тонким, чуть запотевшим стеклом. Пусть оно затуманивало её очертания, не позволяло разглядеть мелкие подробности, но сам факт, что я вижу что-то таинственное, запретное, ужасно будоражило, распыляло интерес.
Приподнявшись на носочках, мой взгляд скользнул по крупной, весящей под своей тяжестью груди, заставляя ещё сильнее прильнуть к стеклу, забывая об осторожности. Гениталии напряглись, наливаясь кровью, и рука скользнула под резинку спортивных брюк, ладонью обхватывая дрожащую от возбуждения плоть. Я не мог поверить, что это делаю, но сжатый кулак медленно задвигался, лаская твердый стержень!
- «Идиот!», - мелькнула мысль, но сразу же утонула в водовороте нахлынувших чувств, где смешались любопытство, страсть, похоть, интерес к познанию таинственного, запретного.
Ванная находилась рядом с окошком, уменьшая сектор обзора, заставляя подниматься всё выше на носочках и сильнее прижаться к стеклу, стараясь, как можно лучше рассмотреть обнаженное тело, где-то глубоко внутри ругая себя за желание видеть голой собственную мать. Но чем больше смотрел, тем страсть и похоть сильнее захватывали, подавляя ростки осуждения и стыда за совершаемое деяние, заставляя интенсивнее двигать сжатой ладонью.
Выключив воду, она взяла полотенце с вешалки и шагнула из ванны, став на кафельный пол, показывая тело с головы
