Наваждение
I
Элька была большая скромница. Она отчаянно краснела, когда при ней выражались ненормативно, сама никогда не произнесла ни одного бранного слова, по крайней мере, в присутствии сотрудников. И она была ангельски красива, даже то, что она рыжая, совсем не портило её. Она была привлекательна, знала об этом и пользовалась этим, сводя с ума своих окружающих, мужчин – от желания, а женщин – от ревности и зависти к ней.
И вот эта рыжая бестия, эта точёная богиня, эта скромница шла, сгибаясь под тяжестью рюкзака, и выдавала такие словеса, что будь рядом портовые грузчики, и у них бы уши отвалились!
Грузчиков рядом не было – рядом шли Котька и мамка Вера, шли и веселились, слушая очередной Элькин загиб.
Котька вытащил их в горы на выходные, отдохнуть и немного проветриться от недельных трудов за столами, распрямиться от скрюченных неудобных поз над чертежами и ежедневных надоевших бабских пересудов обо всём на свете и ни о чём.
Элька начала крыть вся и всех почти сразу, как вылезла из автобуса, как с цепи сорвалась. Котька сначала опешил – ничего подобного он от неё никогда не слышал, но потом приноровился.
А знал он её уже года полтора. Сначала она с родителями вселилась в освободившуюся квартиру в их доме. К тому времени Котька уже закончил школу, пошёл учиться на заочный и работать в проектный институт, где геологами работали его родители. Элька заканчивала десятый класс и ходила в ту школу, в которой училась раньше. Поэтому они почти не пересекались.
Потом, после окончания учёбы, она устроилась в тот же отдел, где работал Котька. Жили они в одном доме, естественно, на работу и с работы ездили вместе, на работе много общались и постепенно сдружились.
Мамка Вера – так с лёгкой Элькиной руки все в отделе прозвали Верочку – была лет на восемь старше Котьки, работала в институте после окончания ВУЗа, слыла бесшабашной девахой, заводилой на всех праздниках, с удовольствием моталась в походы выходного дня, хотя и воспитывала пятилетнего сынишку, одна, без мужа.
Вот и в этот раз она с удовольствием составила компанию Эльке с Котькой, одна Элька ехать не решилась. Котька, конечно, друг, но мало ли что. У неё было строгое воспитание и с молоком матери всосанное убеждение, что до замужества следует оставаться нетронутой.
– Я ваши чёртовы горы в телевизоре видала! – орала Элька на всё ущелье, – заставили чувиху переть грёбанный рюкзак, затащили, хрен знает куда, неизвестно ещё, что дальше будет!
Котька от души веселился. Элька орала недуром, но пёрла по тропе не хуже него самого. Отвечать той же монетой, то есть выдавать свои познания в ненормативной лексике, он, конечно, не стал – при женщинах воспитание не позволяло, но над Элькиным закидоном потешался вовсю.
Мамка Вера же, напротив, Элькин почин подхватила сразу и в ответ на Элькины словеса отпускала едкие матерные реплики.
– Что дальше будет? – вторила она не так громко, как Элька, но всё же достаточно громко, – А вот поймают тебя суслики, утащат в нору и оттрахают к едреней Фене до посинения, что потом жениху предложишь?
– Это вас с Котькой суслики оттрахают, – орала Элька, – во все дыры! Будете потом в раскоряку бегать!
– Да мне то что! – веселилась мамка Вера, – с меня не убудет, не сотрусь! Я уже траханная-перетраханная, а у сусликов-то аппаратик ма-а-хонький, куда им на меня-то лезть! Это ты у нас девочка!
Так, перепираясь, они шли уже минут сорок. Котька эти места знал хорошо, не раз бывал здесь и вёл их к развилке горной речки, к большой берёзовой роще с великолепными полянами, где и палатку поставить можно было, и кухня с очагом давно уже сложена была. Да и не близко от автобуса это место было, никто к ним привязаться не мог, помешать отдыхать.
Тропа виляла вдоль берега, то спускаясь к самой воде, то взмывая на высокие крутые склоны, ныряя под кроны нависших над водой деревьев или вдруг выскакивая на палящий солнцепёк. Стрекотали и выпрыгивали из-под ног зелёные кузнечики, какие-то птахи носились вокруг, шумела речка на перекатах, вода в речке была чистая, горная и какая-то неестественно синяя, будто её специально подсинили.
Идти оставалось минут пять, от силы шесть, когда Элька, шедшая первой, остановилась, скинула рюкзак и безапелляционно заявила: – Всё, звездец! Пристрелите меня, посадите на кол, я дальше шагу не ступлю!
– И правда, Кот! – присоединилась к ней мамка Вера, – далеко ещё тащиться? А то ноги не казённые. Устали уже.
– Да ерунда осталась! – Котька примерился, как подхватить Эльку, чтобы ему от неё не очень досталось. – Мам Вер, ты посиди здесь, рюкзаки посторожи, я мигом, минут через пятнадцать вернусь.
Он перехватил Эльку посреди поясницы, закинул через плечо попой кверху и пошагал дальше.
– Положи, где взял! – тут же отреагировала Элька, – положи, кому говорят, хрен моржовый!
Она принялась колотить его, хотела по спине и ниже, но он свой рюкзак не снял, и досталось, в основном, только рюкзаку.
– Не трогай мою задницу! – орала Элька, – Дорвался, маньяк чёртов!
Когда мамку Веру скрыл поворот тропы, Элька вдруг затихла, и остаток пути прошёл в непривычной уже тишине.
В роще, на большой поляне, прямо у готового очага Котька опустил Эльку на ноги и скинул рюкзак.
– Вот, – он сделал широкий жест, – принимай хозяйство.
Элька сделала забавный книксен и произнесла: – Мерси, монсеньер!
– Располагайся пока. Котелок с чайником в рюкзаке, вода в речке, колбаса и сыр в кармашке, пора бы перекусить! А я сейчас.
И он широким шагом направился навстречу мамке Вере.
Когда они с мамкой Верой через полчаса пришли в рощу, на очаге булькал чайник, чуть поодаль под развесистой орешиной стояла палатка, перед ней была аккуратно расстелена подстилка, на подстилке, как на тарелочках, на ореховых листьях удобно разместились бутерброды – Элька оказалась хорошей хозяйкой.
Сама Элька бултыхалась в речке, на перекате, на мелководье, где не очень сносило, визг там стоял такой, как будто работала циркулярка.
Мамка Вера сбросила рюкзак, потянулась, разминая затёкшие плечи, и сказала: – Кот, ты отвернись, я быстро купальник надену.
Котька был уже в плавках, поэтому просто скинул ковбойку и трико, и пошёл на берег.
Вода в речке была горная, холодная и, несмотря на свою синь, кристально-прозрачная. Элька поднимала невероятное количество брызг, выпрыгивала из воды, как дельфин, и визжала неистово. Шмотки её валялись тут же на берегу, клетчатая рубашка, синее трико, китайские кеды с носками, а поверх этого – трусики и лифчик в цветочек. Элька купалась нагишом. Видно, не ожидала, что Котька и мамка Вера придут так быстро.
Котька сел рядом с Элькиными шмотками и нараспев произнёс:
– А покажись, кто ты есть, красавица писанная! Ежели ты, скажем, степенная матрона, то будешь мне матушкой, ежели мужняя жена, то сестрицей моей названной, ну а ежели девица красна – то уж тогда суженной наречённой!
– Мам Вер, убери его! – недуром заорала Элька, плюхнулась в воду по самую шею и распласталась там русалкой. Впрочем, в прозрачной воде и ноги её, и спина, и попка между ними были отлично видны.
– Ну, хоть один поцелуй! – быстро сдался Котька, – а то как-то не по-сказочному получается!
– Я те покажу, по-сказочному, – снова заорала Элька и обдала его целым каскадом ледяных брызг. Котька выпрямился и нырнул сходу, без разбега. Когда он вынырнул, Элька уже выскочила из воды, подхватила шмотки и метнулась за кусты на берегу. Трусы, впрочем, она обронила и когда, так же бегом, как была, голая, вернулась за ними, опять заорала во всю глотку: – Отвернись, педофил проклятый! Чтоб твои зенки повылазили, бесстыдник!
Котька смущенно захихикал, а мамка Вера, уже стоящая в купальнике на берегу, недоуменно спросила: – А почему педофил, собственно?
– Ну я же девочка! – резонно заметила Элька из кустов.
II
Стемнело быстро. Они немного выпили, закусили бутербродами, напились чаю с ежевикой, которой вокруг было великое множество. Спать решили на воздухе, в палатке было душно. Котька раскрыл и расстелил на подстилку спальники Эльки и мамки Веры, свой пуховый спальник, тёплый, мягкий и совершенно безразмерный, оставил вместо одеяла. Впрочем, ночь была тёплая, июльская, одеяло могло и не понадобиться.
Потом они долго сидели над затухающим очагом и заворожено смотрели на бегающие огоньки на угольях. Котька тихо пел под гитару туристские
