опять повернулся лицом к предполагаемому, но невидимому мною зеркалу и опять стал оценивающе осматривать себя и своё достоинство. Я не видела его лица, глаз, рта - ничего, меня это просто не интересовало. Всё моё внимание было обращено только в одну точку, которая в моём сознании никак не сочеталось с братом, хотя на самом деле была его частью. Я была готова смотреть на неё и только на неё, не понимая, чем же она меня привлекает.
Вдруг вышеописанный орган начал двигаться, как будто эта вымышленная весёлая змейка уже полностью изучила строение деревянного пола и решила осмотреться. Пиписька начала подниматься вверх и, в то же самое время, быстро увеличиваться в размерах. Такого я никогда не видела прежде. Я даже не знаю названия этого явления, но оно меня поразило. Змейка уже стала большой и, как мне показалось, более твёрдой, её голова смотрела вверх, видимо изучая белый потолок. Это было великолепно. Не могло быть и речи ни о какой нелепости.
Всё было очень даже изящно. Моё внимание переключилось от созерцания одного органа к изучению всей открывавшейся композиции. Красивый голый парень с палкой между ног, глядящей в небо, казался мне теперь эталоном мужской красоты и элегантности. Простого созерцания, о котором несколько минут назад я не могла думать и мечтать, мне теперь не хватало. Щель, благодаря которой я могла наблюдать за происходящим в комнате, казалась слишком узкой. Мне вдруг захотелось посмотреть поближе, да что там посмотреть - потрогать. Но это лишь Утопия. Нет я, конечно, могла выйти, но ничего потрогать бы мне не дали, а напротив организовали бы такой нагоняй, что, как говорится, «мама не горюй».
Мне стало душно и неуютно. Проснулся какой-то непонятный, неведанный до сих пор зуд. Исходил он из на редкость нескромного места. В шкафу было очень тесно, и я не могла почесаться. Пришлось терпеть, а это надо сказать крайне неприятная процедура.
Брат тем временем с нескрываемым интересом (хотя от кого ему его скрывать: он уверен, что он один в комнате) рассматривал своё достоинство. Он пытался рукой опустить его вниз, но, как только убирал руку, оно, как на пружине, снова взлетало почти вертикально вверх, подтверждая моё предположение о своей твёрдости и упругости. Он повернулся ко мне спиной, но его лицо было по-прежнему повёрнуто в сторону. Вид его голого зада теперь не казался чем-то особенным, запретным. Мера ценностей изменилась. Я вся горела, я хотела видеть пипиську.
Брат завалился на кровать, но не стал её расстилать. Значит не собирается спать. Я снова у видела орган, по которому успела соскучиться за несколько секунд. Он по-прежнему торчал.
Брат вдруг обхватил его своей рукой и получилось так, что он взял свою пипиську в кулак. Его рука начала медленно двигаться вверх-вниз. Постепенно брат стал ускорять это движение, смысл и содержание которого мне были непонятны совершенно или, как говорит моя подруга, в корне. Я подумала, что может быть это какой-то магический ритуал? Бред… Детские страшилки о вампирах, оборотнях и зелёных глазах тоже из той оперы, из той же песочницы, откуда не так давно вырвалась я.
Я внимательно следила за происходящим в комнате, так как по большому-то счёту в шкафу мне больше заниматься было нечем, да, в общем-то, и не очень хотелось. Братик, хотя какой уж там братик - Братан, стал дышать тяжелее, но не так тяжело, как дышат обнажённые женщины в откровенных сценах в фильмах. Я всё ждала, чем же это должно закончиться. Мне не терпелось вырваться из жарких объятий этого деревянного гроба, ставшего волею судеб моим тайником в последние минуты или часы. Не знаю почему, но я не могла даже предположить, сколько прошло времени. Мне казалось, что вечность, но, как потом оказалось, не больше трети часа. Я задумалась о том, как я буду выбираться, а выбраться надо было, и при этом сделать это незаметно, не привлекая к себе внимания. «Без шухера», - как говорили в каком-то фильме.
Обдумывая это, я не на секунду не отвлекалась от процесса происходящего с достоинством, вот уж действительно правильное определение слову, брату. Движение ускорилось, и вдруг из пиписьки прыснула, можно сказать выстрелила белая струя, приземлившаяся на живот моего кузена, как говорят иностранцы. «Описался?» - мысленно я поставила вопрос, на который я не могла сейчас дать правильного ответа. Но цвет жидкости не соответствовал цвету мочи в моём представлении и понимании. В моём подсознании моча - это жёлтая или иногда прозрачная жидкость, по крайней мере, такой она была у меня. Но то, что выплеснул брат было другим, молочно-белым и каким-то слишком вязким для жидкости.
Пиписька в руке брата стала мягкой. Он всё ещё продолжал её качать, и при этом в его руку стекалась эта белая вязкая жидкость, как сопли во время простуды. Брат перестал дёргать своё достоинство и присел на кровати. Пиписька вновь превратилась в сосиску, понуро лежащую на мешочке. Видок у братца был тот ещё. Весь живот был в чём-то на подобии соплей, пиписька красная и видимо ещё липкая и грязная, лицо тоже красное и покрытое крупными каплями пота.
Он встал с раскладушки, повернулся в очередной раз ко мне задом и наклонился, видимо что-то ища в своей одежде. При этом движении между ног стал виден мешочек, висевший вертикально вниз. Интересно: зачем он нужен.
Брат выпрямился и повернулся к зеркалу, в существовании которого не приходилось более сомневаться. В правой, ближней ко мне, руке его был носовой платок, которым он начал вытирать свой живот и свою пипиську. Тщательно вытирать. Затем он повернулся ко мне лицом. Его пиписька-сосиска висела, как сначала, вниз и голова весёлой змейки видна не была. Он смотрел не в зеркало, а на шкаф. Я замерла. Сердце в груди билось как бешенное.
Мой пульс бился в голове с такой громкостью, что казалось не только брат, но и бабушка и соседи его прекрасно слышат. На секунду мне показалось, что мы пересеклись с ним взглядом, и на его губах отразилась сдерживаемая всеми силами усмешка. Он сделал шаг к шкафу. «Явка провалена», - подумал Штирлиц. Мысленно я стала подбирать достойное оправдание моему пребыванию в шкафу в чужой комнате. Типа я вошла в комнату. Зачем? Окно было открыто, и из него ужасно дуло. Натянуто, но сойдёт. А как в шкафу-то оказалась? Действительно как? Подумала, что оттуда дует? Нет - не катит. Что делать? Что делать?
Всё пропала. Сейчас откроются дверки, и я предстану перед удивлённой публикой.
Но произошло вовсе не то, чего я боялась. Совсем не то.
Брат подошёл вплотную к приоткрытым дверкам. Его покачивающаяся при ходьбе пиписька оказалась практически напротив моего лица, всего в нескольких сантиметрах от меня. Я видела её в щели между дверей. При соответствующем желании и невероятной смелости она могла оказаться в моих нежных ручках, никогда нетрогавших ничего подобного.
Его руки потянулись куда-то вверх, и сам он встал на мысочки. При этом его достоинство оказалось прямо перед моими смущёнными глазами. Если бы не недостаток освещения, я бы за эти несколько секунд досконально изучила этот отросток мужского организма. Но мрак, исходивший из шкафа, и тень от могучего тела братана не позволили мне этого сделать. Единственное, что от него исходил специфический, не с чем несравнимый запах и он был весь покрыт синими широкими венами.
Откуда-то сверху донёсся громкий гнусавый голос:
«И мы узнаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живёт по законам другим
И кому умирать молодым…»
Так вот зачем он подошёл к шкафу. На нём видимо стоит мофон, который он решил включить. Песня, звучавшая в комнате, была мне не знакома, но вышенаписанные строчки я почему-то запомнила. Брат отошёл от шкафа. Песня уныло доиграла до конца и сменилась более динамичной композицией, которая тем же голосом озвучивала требования сердца и глаз относительно перемен. Я тоже жаждала перемен. В шкафу было тесновато, и очень хотелось его покинуть.
Брат стал ритмично прыгать по комнате, а вместе с ним и его достоинство. Это было достаточно забавно. Вполне возможно у меня вызвало бы улыбку, даже если бы подобные телодвижения выполнял одетый парень, а тут голый парень выполняет танец сбесившегося кузнечика, и при этом его пиписька то взлетает вверх и ударяется о живот, то вновь сокрушённо опускается вниз.
Продолжалось это сравнительно
