и душевой, прыгать, беситься, стараясь пяткой ударить в стену как можно выше. Это было удобно, потому что одежда перестала сковывать движения.
— Не приближайся ко мне — я каратист! — заорал я Кешке. — Счас ногой стену прошибу!
— Прошибёшь, прошибёшь, — недовольно пробурчал Кешка, медленно раздеваясь догола. — Сейчас сюда все сбегутся.
— Где е#утся? — сострил я в рифму и пустил струю горячей воды из душа: — Всё, Кешк, я пошёл мыться.
— Погоди ты мыться, Руслан, ещё успеешь. А это? — Он сунул руку в сумку и вытащил оттуда эту жёлтую пластмассовую лейку, которую мы прихватили из холла. — Сначала сделай мне ЭТО, как договорились.
С этими словами он протянул мне свои инструменты.
— Фу, блин, совсем из головы выскочило. Ну ладно, сейчас я тебе запердолю. Гони сюда свой унитазный шланг, нах#й, — сказал я и сделал зверское лицо, хотя, честно сказать, находился в некотором замешательстве. – А резиновые перчатки есть?
— Перебьёшься. Это не главное.
— Ну ладно, готовь по-быстрому свой зад. У тебя там внутри, в кишках, всё, наверное, давно засохло, как в пустыне Сахаре. Теперь воду нужно через жопу впитывать.
— Да уж, не говори! Самому уже осточертело тут с лишним грузом кваситься, хы! – сказал Кешка, как бы извиняясь. – Только и мечтаю — поскорей от этого добра освободиться.
Он налил из душа полную лейку воды, потом отодвинул от стены одну скамейку, сел на неё, как на лошадь верхом садятся, а потом животом опустился на сиденье, выставив напоказ всю свою интимную область.
— Ну, так хорошо?
Я заглянул в лейку.
— Столько воды… Офигеть! Тебе плохо не станет?
— Ладно, начинай, не ссы, — напутствовал он меня. – Тут нужен литр воды минимум, а лучше даже полтора, чтобы меня как следует натянуло…
— Ну смотри, как знаешь. Начнём-с, пожалуй… Так ты говоришь, Кешка, что у тебя жопа заклеилась? Ничего, ничего, бывает. Счас поглядим, чё тут у тебя такое.
Такая жопа у Кешки, я е#у. Накладываю ладони на окружности, большими пальцами щель развожу. Ищу, где там у него это самое заднепроходное отверстие. Не может быть, чтобы не было. И точно, смотрю: такая дырища — хуй проссышь. Бутылочное горлышко влезет, не то что клистирная трубка. А ещё — между ног видны яйца волосатые и — ха! — х#й толстый, как у слона хобот. Неужели у меня тоже такой вырастет? Даже не верится.
— Ну у тебя и жопяра, Кешк! Паси, даже волосы в жопе растут, — прыснул я от смеха. – Дли-и-инные!..
— Первый раз в жизни голую жопу увидел, что ли?
— Ого, ещё как видел! Сколько раз! Хотя бы у Цветикова. Вспоминаешь?
Кешка хмыкнул. О, этот Цветиков! Он в лагере тогда всех задолбал. Я сам, своими собственными ушами, несколько раз слышал, как Кешке персонал лагеря говорил сочувственно: «Ну и группка вам досталась, коллега! Там у вас один Цветиков чего стоит!» Помню, как на тихом часе этот баламут Цветиков опять стал буянить. Кешка тогда дежурил по этажу. Устав делать Цветикову замечания, он разъяренно схватил со стола пластмассовую линейку длиной в полметра, которой расчерчивали отрядную стенгазету, и заорал на него: «Если ты не угомонишься, я тебя сейчас вот этой линейкой по голой заднице отстегаю!» В палате то там, то сям из-под одеял послышались сдержанные недоверчивые смешки. Кешка подумал и добавил: «Прямо здесь в палате, при всех!» Так на карту был поставлен Кешкин педагогический авторитет.
И братан вышел из палаты. А ровно через минуту у Цветикова с грохотом обрушилась на пол кровать, которую пацаны подкрутили накануне. В очередной уже раз мирный покой всего этажа был нарушен. Палата будто взорвалась. «Ну всё, довольно, моё терпение лопнуло!» — с этими словами Кешка, скрепя от ярости зубами, выхватил за плечо из кровати Цветикова, который лежал под одеялом почему-то в носках, наполовину сползших, и, не дав ему даже надеть тапочки, потащил к себе в комнату — на расправу. Там мы с ним вдвоём дружно, ни слова не говоря, повалили этого зловредного пацана животом на письменный стол. Я взял его в захват, как в клещи, держа за плечи и шею, а Кешка не спеша закатал ему майку до самых лопаток. Потом я увидел, как он медленно и торжественно спустил Цветикову чёрные сатиновые трусы, обнажив жопу, щуплую, всю в каких-то подозрительных прыщах.
«Телесные наказания запрещены! Детей бить нельзя! Это непедагогично! Вы не имеете права!» — заверещал Генка. Кажется, он до последнего момента не допускал мысли, что его могут вот так запросто отлупасить. Вот чудило! Он свято верил в гуманизм воспитателей и нерушимость запрета на телесные наказания, оттого, наверное, и вёл себя так разнузданно. «Сейчас я тебе это право собственноручно на заднице пропишу! – взъярился Кешка. — Большими красными буквами! А потом мы это вместе почитаем!» Тут Кешка сделал сосредоточенное лицо, как будто решал в уме сложное алгебраическое уравнение, размахнулся и шлёпнул его по оттопыренному голому заду линейкой. «Ай!!» — и на Генкиной попе выросла розовая полоса. Он попытался вырваться, но я удерживал его мёртвой хваткой, прижимая к столешнице. Тогда он стал взбрыкивать ногами, но это было ещё хуже для него, так как его трусы моментально свалились вниз, куда-то там на самые лодыжки. Тут Генке невольно пришлось раздвинуть ноги, чтобы не потерять их совсем. Кешка ещё несколько раз опустил со свистом линейку на девственно белые и упругие ягодицы Цветикова.
«Кешка! – крикнул я. – Он меня укусить хочет, сучара! Жарь его ещё! Сильней! Сильней лупи!» — «Отпустите! Я больше не буду!.. Ну Иннокентий Палыч!..» – жалобно заскулил вдруг Цветиков. Вскоре он перестал вырываться, поняв, что это бесполезно, лежал смирно и сосредоточенно считал про себя удары. После каждого такого удара жопа его дёргалась. Кешка влепил ему аккурат штук тридцать горяченьких. Потом он подхватил Генкины трусы, которые во время порки съехали вниз и, подняв Генке поочередно обе ноги, снял их совсем. В таком виде пацан навряд ли осмелился бы удрать от нас, не дослушав до конца Кешкины нравоучения.
«Можно, я ему ещё ремнём добавлю? — спросил я. – За то, что укусить меня хотел, п#здобол сраный. У меня солдатский, с пряжкой». — «Не надо, хватит для первого раза, — ответил Кешка. — Можешь теперь встать, Цветиков. Отпусти его, Руслан». Генка распрямился, почёсываясь и морщась от боли. Он протянул руку за трусами, но Кешка быстро спрятал их себе за спину. И это было ещё не всё –представление продолжалось! «Сними майку», — велел ему Кешка. Цветиков стоял, потирая жопу, словно не слыша вожатого. «Ты что, не понял? Или оглох? Я к тебе обращаюсь, Цветиков. Майку сними! Живо!» — «Хватит уже пререкаться, — напустился я на Генку. – Делай, что тебе вожатый говорит! Шевелись давай!» Генка молча снял майку, оставшись совершенно голым, если не считать одеждой его знаменитых грязных носков с дырками на пятках. Больше он не оказывал нам никакого сопротивления. Похоже, он просто обалдел от такого с ним обращения. Я зашёл Кешке за спину и попробовал перехватить Генкины трусы, чтобы незаметно спрятать их куда-нибудь подальше. Вот была бы хохмочка, если бы этот долбаный расп#здяй вернулся обратно в палату без трусов, да ещё с красным, как у макаки, задом! Вот уж поржали бы с него пацаны! Но Кешка крепко держал эти трусы и не отпускал, а сильно дёргать я не решался – вдруг ещё разорвутся напополам? Кто их тогда зашивать будет?
«Не чешись, не ёрзай, стой спокойно, когда с тобой вожатый разговаривает. Что у тебя там – шило в заднице?» — «Где? Какое шило? – Цветиков стал дурашливо оборачиваться назад, пытаясь разглядеть свои ягодицы. – Нет там никакого шила…» Спохватившись, он сложил руки ковшиком и стыдливо загородился ими спереди.
«А ну, убери оттуда руки! – гневно сказал Кешка, переводя дыхание, и слегка ударил его линейкой по рукам. – Встать по стойке смирно! Руки по швам! Ты мне весь отряд назад тянешь! Это из-за таких, как ты, мы на последнем месте по дисциплине… По швам, я сказал! Ты кто — пионер или размазня? Встань нормально, не сутулься! Живот подтяни!» — «Ну Иннокентий Палы-ыч!..» — «И запомни! Если ты, разгильдяй, получишь у меня ещё хоть одно замечание, то я тебя поставлю вот В ТАКОМ ВИДЕ, но уже не здесь, а там, в общем коридоре… — Кешка энергично описал линейкой полукруг в воздухе. – И будешь стоять так весь тихий час, от звонка до звонка. Ты меня понял?» — «Да-да, понял, всё понял, Иннокентий
