Палыч».
«Его наверх, к нашим девчонкам затащить надо, — вмешался тут я. – Давай поставим его к ним в палату на время тихого часа. Пускай постоит голый, вот прикольно будет. И в туалет не выпускать, если запросится. Хрен ему в задницу». — «Не надо к девчонкам, — кажется, что как раз теперь Цветиков перепугался не на шутку. – Я больше не буду, честное слово. Я исправлюсь. То есть я уже исправился. Трусы только верните». — «Ты не сказал волшебное слово «пожалуйста». — «Ну пожалуйста, Иннокентий Палыч, отдайте мне мои трусы. И майку тоже, если можно», — заскулил он, готовый расплакаться. — «На, забирай свои шмотки, нюня. Можешь одеваться. А теперь — марш к себе в палату! Бегом! Снять носки – и под одеяло! Живо! Через минуту приду — проверю».
Этого Цветикову не надо было повторять дважды. Натянув кое-как трусы, схватив в охапку майку и потирая на ходу зад рукой, он стрелой выскочил в коридор. Тут мы с Кешкой переглянулись. «Ничего, ему полезно, — проворчал брат. — В лечебно-оздоровительных целях… Они по-другому не понимают» — «Эх, надо было его ещё… это самое… вздрючить». – «Вздрючить? Разве я его мало вздрючил, по-твоему?» — «Ну, в смысле – опустить». – «Опустить?» — «Ага, для порядка». – «Куда опустить?» — «Да хватит тебе прикидываться, всё ты понимаешь… Ты б его в задницу жарил, а я держал». — «А-а, вот ты о чём! Да уж, мечтать не вредно. Только за подобные дела по головке не погладят. Если до начальства дойдёт…»
Такая вот история приключилась с этим Цветиковым. Да, будет о чём вспомнить, когда я слиняю из этого лагеря.
Тут Кешка повернулся ко мне:
— Руслан, ты вот ещё что…Сухая не полезет. Ты кончик послюни. Слышь, Руслик? — продолжал давать мне наставления Кешка. — А лучше возьми там мыло жидкое у меня в тюбике, им помажь…
— Желаете с вазелином? — заулыбался я. — Эй, Вазалин, заходи.
Дырка постепенно переходила в канал, по которому всякие шлаки двигаются к выходу. Туда, в этот канал, я и начал вталкивать Кешкин шлангус. Он входил, но с титаническим усилием… Блин, хоть бы перчатки резиновые мне выдали, что ли! Работа-то вредная!
— Кешка, всё. Я засунул до самой метки.
— Совсем ничего не чую. Жопа как будто занемела. А ну-ка, попробуй подвигать её взад-вперед.
— Как это?
— Сначала вытащи её чуть-чуть, потом снова продвинь поглубже.
Я стал двигать, а Кешкина жопа стала всхлипывать какими-то непонятными чмокающими звуками. Прикольно!
— По-моему, его окончательно засрало.
Гляжу – у Кешки пенис уже как кол стоит, покачивается так гордо.
— Кешка, слышь? Чего это у тебя х#й так раздулся, а?
И я прыснул от смеха в кулак. А Кешка мне и говорит, на полном серьёзе:
— Руками только его не касайся. А то выстрелит, нафиг.
— Вот ещё! Больно надо. Хватит с меня и жопы твоей немытой.
Вдруг слышим: кто-то снаружи начал дёргать дверь за ручку. Кешка перепугался, со страха жопа у него пóтом покрылась, шепчет мне испуганно: «Вытащи, вытащи…» Я с испуга — дёрг! Сидим, замерли. Так минут пять прошло, хоть мне показалось, что целая вечность. Потом я залез на скамейку и выглянул в окно, что над дверью.
— Ну, кто там?
— Тихо! — крикнул я.
В наступившей тишине я поднатужился и оглушительно громко выстрелил.
— Шутка, — захохотал я. В другое время и при других обстоятельствах брат обязательно влепил бы мне подзатыльник.
— Никого. Ложная тревога сработала. А если б это Фаина была, наша воспиталка? А, Кешка? Я представляю… «Ну, что вы тут, мальчики, делаете?» — «Друг друга в жопу по очереди трахаем. А что, нельзя разве? А мы не зна-а-али…»
— Тише ты, трепло кукурузное, — прошипел Кешка. — Орёшь так, что нас, наверное, по всему лагерю сейчас слышно.
Кешка взял скамейку и перетащил её из предбанника в душевую:
— Давай уж лучше здесь. Тут поспокойнее будет. Всё, кончай бузить, возвращаемся на исходную позицию.
И он улёгся по-прежнему, выставив напоказ свою голую задницу.
— Ну вставляй же, чего ты там копаешься, как неживой? А то сейчас ещё кто-нибудь в душ припрётся.
Что мне оставалось делать? Кое-как я снова засунул конец шланга Кешке в зад, прицепил свисающий конец к нашей лейке, а потом начал обильно орошать его внутренности водой из этого странного приспособления.
— О-о! – сказал Кешка довольно. – Уже начинает действовать. Родовые схватки прямой кишки начались.
Когда лейка опустошилась ровно наполовину, с Кешкой начало что-то такое происходить: он весь стал как-то странно корячиться, нетерпеливо дрыгать ногами, приподнимать и опускать жопу.
— Всё, хватит вливать уже, Руслик! – взмолился он наконец. — Не могу больше удерживать воду. Опускай лейку вниз, к полу.
Я опустил — и вся вода, которую я только что влил Кешке в отверстие, тут же снова устремилась назад, в лейку. Только была она не прозрачная, а какая-то мутная. По мере того как вода перетекала обратно в лейку, Кешка успокаивался. Его дёрганья прекратились. Он лежал весь расслабленный, как кисель.
— Ну что, легче стало? – спросил я его участливо.
— Ух, хорошо! Давно так на срачку не пробивало. Руслан, а теперь давай повторим это дело. Подними лейку с водой, как раньше, и заливай по второму разу. Чтобы какашки сдвинулись и пошли к выходу.
Я повторил процедуру. Кешка снова заёрзал:
— Блин, уже еле терплю. Опускай, нах#й! Чувствую, как говно переходит в нижний отдел. На срачку пробивает не по-лёгкому.
— Что, задвигались твои какашки? Терпи, Кешка, закаляй характер. Представь, что ты сейчас в автобусе, — прыснул я в кулак.
— Кончай, бл@дь, шутить такими вещами! Сейчас обделаюсь, нах#й, прямо у тебя под носом…
— Да уж, если сейчас рванёт – меня покроет с головой. Страшно представить.
Я не стал больше париться: поставил лейку на пол и с каким-то злорадным удовольствием стал смотреть, как Кешка корячится на своей скамейке с резиновым шлангом, тянущимся из его зада.
— Ну, что там?
Я заглянул в лейку.
— Пузыри идут всё время. А ещё вместе с пузырями какая-то капуста тухлая из жопы выплывает. Признавайся, когда ты эту капусту жрал? А, вспоминаю: ещё в самом начале смены, как мы в лагерь приехали… Фу, блин! Ты что, с этих самых пор так и не посрал ни разу?
Кешка не ответил, только засопел. Прошла ещё минута или две.
— О, всё, Кешка! Пошло, пошло — из жопы говно. Разреши мне ещё чуть-чуть… О-о, кайф! Какая-то селёдка протухшая из жопы начала вылазить… Всё самое вкусненькое осталось напоследок! Паси, какая вода чёрная! Щас из тебя выйдет сто тысяч тонн говна, нахуй! Давай, делай побыстрее свой срач!
Короче, всё это мероприятие скоро закончилось и я потащил шланг из Кешкиной жопы.
— Осторожнее ты вытаскивай! Волосы мне на жопе не рви!
Ой-ой-ой, какие мы нежные! Кажется, теперь до меня доехало, откуда взялось такое выражение — «рвать на жопе волосы», ха-ха. Кешка присел в сторонке и напрудил целый целлофановый гигиенический пакет, а вместо срального папира подтёрся чьей-то порванной майкой.
— Ну что, вывалил своё говно? – спросил я его.
— Фу, как вставило! Прямо вселенское облегчение! Хоть один раз посрал в этим лагере нормально! – ответил он, завязывая верх пакета на узел.
— С чем тебя и поздравляю. А чего это у тубя х#й всё время стоит, как кол, и не опускается? – спросил я.
— Е&аться хочет.
— Е&аться?
Тут Кешка как-то странно посмотрел на меня, взял себя одной рукой за оттопыренный член и стал его поглаживать.
— Послушай, Руслик, а давай мы с тобой сейчас… это…
— Что?
— Ну, короче… перепихнёмся… А? – Кешка сделал характерный жест рукой и вопросительно глянул на меня.
До меня наконец допёрло, чего он хочет. А ещё я просёк, что х#й у него не просто так стоит, от нефиг делать, — это он на меня стоит. Вот как если мужик там приходит, допустим, к бабе, и они оба раздеваются догола и в койку заваливаются, и у мужика встаёт… Фу ты!
— Ну ты вконец оборзел, Кешка. А в кадык не хошь?
— В кадык не хочу.
— Ты что, с дуба рухнул?
— Ну Руслик! Ну сделай мне приятное.
— Шёл бы ты лесом! Нет — я сказал. Если у тебя там чешется, то иди лучше сдрочни на Фаину Сергеевну голую.
— Ну Русла-ан… Очень хочется…
— Фигушки. Дырку в женский душ просверли и наблюдай оттуда.
— Будь ты другом. Я тебя никогда больше ни о чём просить не буду! А сейчас – давай…
— Как это называется?
— Что как называется?
— Ну вот это всё, что ты хочешь сейчас сделать. Опустить меня, да?
— Зачем опустить? Никто никого не собирается опускать. Если хочешь,
