букашек, перерисовывал к себе в альбом с книжек цветочки и птичек, играл с фантиками, набором детской посуды, с какими-то тряпичными куклами и игрушечной мебелью. Смутно подозреваю, что мои родители втайне мечтали о девочке, поэтому и покупали мне всю эту дребедень.
Стоит ли говорить, что я обожал Женьку и готов был ради него броситься в огонь и воду. Мне страшно хотелось хоть в чем-то походить на него.
Там, в гуще жасмина, Женька первый СПУСТИЛ С СЕБЯ ТРУСИКИ, чтобы я «полечил» ему пипиську. Ещё никогда раньше мне не приходилось рассматривать эту часть мужского тела с такого волнующе близкого расстояния. Но так как я не представлял, как лечится крантик, то старался повернуть Женьку спиной. Мне казалось более естественным иметь дело с попкой пациента, раз уж именно туда следовало делать «уколы». Так что самым долгожданным моментом нашей игры был для меня тот, когда он поворачивался ко мне задом. Мне нравилось лицезреть два белых Женькиных холмика, разделенные глубокой ложбинкой. Я знал, что все связанное с этим местом было принято считать грязным и постыдным, но именно это и подстегивало меня в нашей игре. Запрет только разжигал во мне азарт и любопытство. Помню, что в самом начале нашей игры, в тот момент, когда дело доходило до обнажения интимных мест, меня охватывало необычайное возбуждение. У меня захватывало дух, как перед прыжком с крыши нашего высокого сарая. Запретный плод оказался сладок. Беззащитная откровенность плоти завораживала меня.
Сначала я водил Женьке палочками по белым тугим округлостям ягодиц, пальцами раздвигал их в стороны и разглядывал задний проход. После его осмотра я доставал шариковую авторучку — это был наш «градусник» — и вставлял её моему «пациенту» между округлых ягодиц. Когда я отпускал пальцы, эти тугие половиночки снова плотно смыкались и «градусник» удерживался на месте сам собой. Потом я начинал палочками бороздить просторы Женькиной попки. Женька то и дело поеживался, как от холода, градусник при этом начинал опасно раскачиваться из стороны в сторону. Когда же Женькины ягодицы совсем расслаблялись, ручка выпадала и соскальзывала на землю.
— Тише, больной, держите градусник, не роняйте, — говорил я, стараясь выдержать строгий начальственный тон, и водворял ручку на прежнее место.
Эх, ну что бы мне стоило тогда послюнить кончик ручки и ввести его Женьке в задний проход! Вот это было бы ощущение! И для него, и для меня! Темная дырочка, ведущая в тайные глубины и закоулки, маячила перело мной. Если бы я соблюдал осторожность, я думаю Женька позволил бы мне это проделать. А так…Надо сказать, что Женька ничуть не противился моим попыткам проникнуть внутрь. Единственное, против чего он восставал — это когда я пробовал облить ему жопу водой из шприца. Да, и ещё: когда я, увлекшись игрой и обо всем позабыв, усаживался ему на ноги. Какое-то время он терпел, а потом не выдерживал, начинал вопить, что ему больно.
Помню, меня не удовлетворяло, что Женька просто так водит чем-то по моей попке: я хотел чего-то большего, просил доктора «сделать мне больнее». Я замирал в сладком томлении, предвкушая какие-то необыкновенные, захватывающие ощущения. Хотя, сказать по правде, даже просто лежать перед Женькой без трусов тоже было необыкновенно. Я преодолевал, как мог, свою проклятую робость. Чувство стыда и удовольствия одновременно переполняли меня. Причем удовольствие явно перевешивало стыд. Наверное, если бы среди нашего медицинского инструментария оказалась какая-нибудь подобранная на помойке клистирная трубка и Женька умело ввел бы мне её в жопу, я испытал бы наслаждение просто неземное. Я был к этому полностью внутренне подготовлен. Но инструмента такого не было – и мне приходилось довольствоваться тем, что Женька просто тыкал мне в зад ручкой. А однажды из озорства сунул мне в попку букет цветов, которые я набрал на лужайке перед домом, чтобы украсить наш «домик».
— Лютики-цветочки, — стал напевать он, а потом вдруг срифмовал, — лютики-цветочки у Шурика в задoчке. А что? Довольно-таки приятная клумба…
Мне стало отчего-то неловко, я повернулся и вырвал этот пук из своей жопы.
— Ну ты, Жека, г@#дон! Они же мокрые и колются…
Глава вторая. Секретные игры продолжаются
Многие меня поносят
И теперь, пожалуй, спросят:
Глупо так зачем шучу?
Что за дело им? Хочу.
А. С. Пушкин «Царь Никита…»
Рядом с бабушкиным домом, прямо через забор, находилась школа. Летом вся школьная территория пустовала. Мы любили слоняться там, сидели на скамейках, носились наперегонки по огромному стадиону… Вообще, когда я вспоминаю то, уже весьма и весьма далёкое лето, перед моими глазами сразу возникает какое-то ненормальное буйство зелени: клумбы с анютиными глазками и петуниями, над которыми кружатся пёстрые бабочки, альпийские горки из глыб разноцветного известняка, все сплошь увитые цветами, шмели, купающиеся в розовых цветах шиповника...
Поодаль от стадиона, возле забора, стояло маленькое кирпичное здание уборной. Полуразрушенная, заброшенная, с выбитой дверью, окруженная густыми зарослями сирени, эта уборная неизменно навевала на меня чувство тоски и уныния. Вокруг неё лежали кучи мусора вперемешку с бурыми прошлогодними листьями. Из этого мусора уже пробивалась к солнцу молодая трава, а кое-где даже проросли клёники с парой крошечных листочков на макушке. К уборной вела дорожка, усыпанная красным крупнозернистым песком, похожим на толчёный кирпич.
Мы заходили туда иногда, обходя кучи опавшей штукатурки и разбитого вдребезги кафеля. В воздухе витал запах запустения и хлорной извести. Каждый наш шаг отдавался гулким эхом. Стоило поднять глаза повыше и присмотреться внимательнее, можно было на белёных стенах увидеть какие-то странные картинки вроде наскальной живописи: вот голая тётка с огромными грудями, нарисованная одним росчерком угля, вот то, что у мальчишек болтается между ног, глупости, одним словом, а вот рисунок, изображающий непонятно что: не то лису на задних лапах с задранным, как морковка, хвостом, не то дяденьку с неестественно огромным, вздыбленным писюном, который ни в одни штаны бы не поместился…
Особую дружбу мы водили с Мишкой, сыном школьного сторожа. В то лето Мишка сдавал переэкзаменовку за пятый класс по нескольким предметам сразу. Наш товарищ казался мне тогда не просто большим — он был очень большим. Ведь он уже изучал в школе такие «взрослые» предметы, до которых мне нужно было ещё расти и расти: физику и алгебру, геометрию и географию… Если уж быть совершенно точным, то дружил с Мишкой больше Женька, а я, как мелюзга, просто путался у них под ногами. По правде говоря, Мишка был слегка туповат. Кажется, он даже просидел два года в каком-то классе. Сверстники не очень-то хотели общаться с ним, поэтому он и водился он с пацанами младше его.
Худой, стриженый отцом почти наголо, Мишка носил чёрные спортивные штаны на резинке, пузырями отвисавшие на коленках, выцветшую от солнца рубашку и коричневые стоптанные кеды. На его голове вечно красовалась вылинявшая солдатская пилотка. Она была большая, настоящая, и когда Мишка делал резкое движение головой, сползала ему на нос. В этой своей желтоватой пилотке, нахлобученной на стриженую макушку, Мишка здорово походил на сына полка. Жил он с родителями тут же, в здании самой школы. К ним в квартиру вел отдельный боковой вход. Надо было только подняться на крылечко, преодолев семь ступенек, со следами затвердевшей смолы на них. Мы часто сидели там, занятые праздной болтовней, скатывались по коротким крутым перилам…
Как сейчас вижу перед собой противопожарный стенд напротив, с какими-то баграми, лопатой, топором и ведром, выкрашенными красной краской. А чуть поодаль, в стороне, стоит большой дощатый ящик с песком, закрытый на висячий замок. И бочка с водой, в которой мы пускали наши бумажные флотилии.
Мишка умел дальше всех нас плюнуть и громко, смешно отрыгнуть. По достоинству он носил звание короля отрыжки. В этом деле ценилась не только громкость, но и продолжительность залпа.
На улице негромко шелестел тёплый летний дождик. Все прогулки были отменены. Мы с Женькой сидели на веранде и рисовали в одном альбоме: я на левой стороне, а Женька на правой. У меня получались какие-то зверушки, цветочки, узоры, орнаменты — я рисовал это хорошо. Я боялся, что брат засмеёт меня, увидев
