мои «девчонские» рисунки. Но Женька не смеялся: похоже, ему нравились мои художества. Он, затаив дыхание, смотрел, как я рисую. «Как это у тебя получается?» — спрашивал он меня. Сам он рисовал исключительно войнушку: солдат с автоматами, палящие из пушек танки, развевающиеся на ветру знамена, всадников, горящие дома и самолеты. Только война эта не была страшной: дым напоминал мне гусениц, а многочисленные взрывы походили на какие-то удивительные цветочные букеты. В довершение всего, густая-прегустая пелена боя обволакивала альбомный лист, хороня мелкие детали.
Внезапно огрызок зелёного карандаша выпал из моих рук и скатился на пол. Я забрался под стол, пытаясь отыскать его там. Массивная бабушкина скатерть сияла белизной и спускалась со стола почти до самого пола. Из-под неё я увидел две босые Женькины ноги. Он сидел без штанов, в одних трусиках. И тут мне в голову пришла дерзкая и озорная мысль. Я на коленках подполз к брату, освободил из трусов его сморщенную пипиську, после чего осторожно, трясясь от страха и наслаждения, взял её в рот.
— Ай! Щекотно! — сказал Женька. — Сейчас умру от щекотки! — он широко раздвинул коленки и присполз со стула ко мне навстречу.
В этот момент, как назло, на веранду вошла бабушка. Я в испуге отпрянул, выпустив изо рта Женькину сuкалку. От азартной жути содеянного у меня, что называется, в зобу дыханье спёрло.
— Женя, ты английским уже занимался, что ты кракозябры всякие малюешь? — услышал я строгий бабушкин голос.
— Ну, ба!.. Ну сейчас же каникулы!— заканючил Женька.
— Никаких каникул… Языком нужно заниматься регулярно, каждый день, если желаешь чего-то достичь.
— Мы и занимаемся. Языком, — хохотнул Женька.
Сердце моё ушло в пятки. Бабушка не смогла оценить по достоинству Женькиного юмора, потому что ровным счетом ничего не поняла.
— Вижу я, чем ты тут занимаешься… – проворчала она. — Где Шура?
— Не знаю. Только что здесь был. В тубзик, наверное, побежал. У него дристyшка…
— Что за вульгарные выражения такие? Женя! Сколько раз я тебя просила следить за своей речью. И потом — как ты сидишь? Что у тебя за осанка? Совсем со стула съехал!
Дрожащими от страха руками я попытался заправить Женькину письку обратно в трусы, но она уже предательски выпрямилась, распухла и явно не хотела залазить туда, откуда я её достал. Я мигом почувствовал, что от позора содеянного покрываюсь противным холодным потом.
— Евгений! Я кому говорю?! Что ты вертишься, как уж на сковородке? — прогремело на веранде. — Сию же минуту сядь по-человечески! Ты слышишь меня или нет? Вот погоди, придёт дядя Коля, я скажу ему, чтобы всыпал тебе хорошенько. Совсем от рук отбился…
— Кто, дядя Коля от рук отбился? – проворчал тихонько Женька.
С этими словами он сунул руку под скатерть, поправил там кое-как свое потревоженное мальчишеское достоинство и незаметно показал мне кулак. Я притаился и сидел смирно, не шевелясь, как мышь в крупе. Мне отчего-то казалось, что как только бабушка приподнимет скатерть, она сразу же обо всём догадается. На мое счастье, она тут же вышла, шкваркая туфлями по некрашеным половицам.
Я вынырнул из-под стола. Женька сидел красный от стыда, низко наклонясь стриженой головой над альбомом. Он продолжал водить карандашом по бумаге, вырисовывая сизые завитушки дыма. Невозмутимо так водить, словно ни в чем не бывало. Скосил только на меня глаза и, постучав пальцем по лбу, прошептал:
— Дурак ты, Шурка! А если б она нас застукала?
— Ух ты! Я чуть не обосрался от страха…
Глава третья. Мишка
Слоняясь втроём с Мишкой по школьной территории, мы то и дело натыкались на квадратные колодцы, полузасыпанные мусором и ветками. Вероятно, это были останки заброшенной канализационной системы. Но Мишка клятвенно уверил нас, что это входы в подземные форты, вырытые во время войны немцами, что там, внизу, находился их секретный штаб, а все входы в него заминированы. При этом Мишка подпрыгивал, топал по земле изо всей силы ногами:
— Чуете, звук какой доносится? Что-то там внизу подо мной есть.
Мы, заворожённые его рассказами, тоже подпрыгивали вслед за Мишкой, перепроверяли, и нам казалось: точно есть — какая-то пустота.
К тому времени ещё не успело отгреметь эхо войны, хоть со дня Победы и минуло уже четверть века, и даже чуть больше. Это эхо отдавалось в лесах и блуждало по полям, где мальчишки все ещё находили боевые патроны, слегка тронутые медной окалиной. Им были пропитаны наши игры.
Мы безоговорочно верили Мишкиным рассказам – это отдавало героикой – и с опаской заглядывали в эти бетонные скважины, казавшиеся нам бездонными. Воображение живо дорисовывало гулкие и запутанные лабиринты коридоров, тянущиеся аж до самого леса, герметичные бронированные двери, как на подводных лодках (мы видели такие недавно в кино), склады, доверху заполненные тяжёлыми ящиками с фашистской амуницией, фаустпатронами, рейхсмарками и ещё чем-то, вроде секретных архивов гестапо. Мишка говорил, что фашистские рейхсмарки до сих пор принимаются к оплате в ФРГ и что если отыскать хотя бы один такой ящик и поехать с ним в Германию, то можно запросто заделаться богачом. В качестве доказательства своей правоты Мишка готов был спорить «на что хочешь». Это был убедительный аргумент. Пещера Али-бабы, про которую я читал недавно, просто меркла по сравнению с секретным немецким штабом. И лишь Мишкино предупреждение о сотнях расставленных мин и ловушек удерживало меня от немедленного спуска в один из таких колодцев.
— Если хотите знать, сюда к нам во время войны даже Гитлер прилетал, на собственном самолёте, — рассказывал Мишка. — Для него был выстроен специальный бункер – с кучей подземных ходов. Он отсюда командовал немецким наступлением на Москву и Ленинград.
— И где, интересно, этот бункер? – поинтересовался Женька.
— Так тебе его и покажут – держи карман шире. Военная тайна. Знаю только, что где-то посреди леса. Десять раз мимо входа пройдёшь и ничего не заметишь – во как замаскирован.
— Я слыхал, что Гитлер на самом деле жив.
— Ну ясное дело, жив. Про это доподлинно известно. Живёт себе спокойненько под чужой фамилией. И новую войну мечтает затеять.
Я поводил плечами, ёжился – жутко.
В то лето мы любили играть в войчик, в войнушку. А ещё — в шпионов с обыском. Вернее, это была игра в шпионов и пограничников. Условия игры были предельно просты, как и всё гениальное: «шпион» должен был «перейти границу» и пронести на себе оружие — игрушечный пистолет - и не засыпаться при обыске. Но так как пронести пистолет было архисложно, и мы сразу наловчились находить его друг у друга, то для вящего интереса выбрали предмет поменьше — обычный стручок жёлтой акации, которая в изобилии росла на школьных аллейках. Это было что-то вроде секретного контейнера с донесением.
Как-то раз во время такой игры (я был шпионом) меня завели в кусты возле туалета — Мишка сказал, что это пограничный пост — и подвергли тщательному обыску: охлопали одежду, вывернули карманы, прошерстили волосы, заставили открыть рот. Во время обыска Женька вдруг смешливо хмыкнул:
— Мишка, надо проверить у него в трусах. Он донесение в трусах, наверное, прячет…
Я заметил, что в присутствии Мишки Женька ведёт себя по отношению ко мне несколько иначе, чем обычно. Он делался если и не развязным, то каким-то грубым, бесцеремонным, что ли. Мог запросто посмеяться надо мной. Он даже, кажется, сюсюкать при Мишке переставал: «трусишки… укольчик… говняшка…».
— Точно! Ну как я сразу не сообразил! Дубина стоеросовая! — Мишка хлопнул себя по башке.
Я понял, что в данный момент ему очень хочется стащить с меня трусы. Быть может, его подмывало убедиться, что я действительно мальчик, с соответствующими атрибутами мужеского пола: уж больно сомнительная у меня была на тот момент для пацана внешность. Ладно, насчет кружевных трусиков я, положим, пошутил — сознаюсь честно, отродясь таких не носил. Трусы на мне были самые обыкновенные — хлопчатобумажные, однотонные, мальчиковые, без всяких там дамских излишеств в виде ажурных рюшечек и складочек (трансвеститы отдыхают!). А вот что касается всего остального…
— У него трусы наизнанку одеты! Ясное дело, он свой секрет в трусах держит. Ах ты гад такой! Снимай трусы для личного досмотра! — приказал мне Мишка. В уголках его рта затаился едва уловимый злорадный смешок.
Я медлил, и Мишка
