нетерпеливо полез своей пятернёй ко мне в трусы, грабая там. Естественно, что я оказывал сопротивление, отбиваясь от них, как мог. Тень скорого и неминуемого разоблачения уже нависла надо мной. Но силы были явно неравными, и мне пришлось подчиниться грубому нажиму с их стороны. Под аккомпанемент отдалённого грома меня подвергли дальнейшему обыску, наиболее унизительной его части, и вскоре заскорузлые и цепкие Мишкины пальцы ловко выудили из моих трусов все улики. Сразу же после этого меня, как разоблаченного японского шпиона, поставили к стенке туалета и, не церемонясь особо, расстреляли головками репейника.
Между тем начинала собираться нешуточная гроза. Издалека отчетливо доносились глухие раскаты грома. В вершинах лип и клёнов тревожно зашумело. На западном крыле неба отчетливо обозначилась быстро приближающаяся в нашу сторону свинцово-серая грозовая туча. Внезапно налетел откуда-то вихрь, кружа водовороты пыли вперемешку с мусором. В школе звонко хлопнула незакрытая оконная рама. Кусты сирени и акации начали гнуться под неистовым напором ветра. Сразу пахнуло холодом и сыростью, как из погреба. И вот уже первые капли дождя, редкие и тяжёлые, словно горошины, зашлёпали по траве, по листьям, мокрыми мазками обозначились на дорожках. Сейчас должен был хлынуть ливень, он был уже где-то совсем близко. Мы с Женькой спрятались в туалете, том, что находился в самом конце школьного стадиона, – единственном ближайшем месте, куда не мог проникнуть водяной шквал. Мишка продолжал носиться возле футбольных ворот, всем своим лихим видом показывая, что никакая стихия ему нипочём.
Ливень хлынул внезапно. Всего за несколько секунд он вырос перед нами как сплошная полупрозрачная стена. Весь стадион затянуло, словно туманом, серой пеленой воды. Когда Мишка наконец-таки заскочил к нам, мне показалось, что на нём нет ни одной сухой нитки. Штаны облепили его ноги (вид у него при этом был как у утопленника), из рубахи сочилась вода, кеды издавали хлюпающие звуки. Пилотка цвета хаки сделалась от воды просто чёрной. Он вошёл внутрь и начал по очереди снимать с себя одежду, чтобы отжать её. Вскоре он остался в одних заношенных, ядовито-зелёных плавках.
Женька подошел к нему и что-то негромко сказал, в ответ на что Мишка хмыкнул. Уж не знаю, о чём они там между собой совещались, только вижу: они как-то странно переглядываются и улыбаются. А потом Мишка приспустил свои полумокрые трусы и начал игриво вилять бедрами, уставившись на свой висюнчик. Его член показался мне огромным, как сорванный с бабушкиной грядки огурец-рекордсмен. По сравнению с Мишкиным, Женькин перчик был просто жалким карандашиком. Женька посматривал на Мишкин член с явным уважением, чуть ли не завистью.
Стащив напоследок со своего тела последнее — носки, Мишка предстал перед нами совершенно голый, в чем мать родила. Только на тонкой шее, на тесёмке, болтался блестящий ключ от квартиры. Уверен, что окажись я в подобной ситуации, то чувствовал бы себя более скованно. Я зажался бы, словно девчонка. Но Мишка совершенно нас не стеснялся. Он продолжал все так же непристойно крутить бедрами и задом, распаляясь все больше и больше. Он стал отрывать ступни от пола, поднимать высоко вверх коленки, словно совершая какой-то первобытный магический танец. Шнурок с ключом подпрыгивал у него на груди, как у дикаря бусы. Не хватало только звуков тамтама, но их с успехом заменяли частые раскаты грома над нашими головами. Женька одобрительно фыркал, наблюдая за его телодвижениями. Откатав этот неистовый сеанс детского стриптиза, Мишка спросил нас:
— Ну что, мелюзга, кто хочет помериться со мной пиписьками? Найдутся желающие?
Мы с Женькой скромно потупились и молчали в тряпочку. Тут я заметил краем глаза, что Мишкин член, не сдерживаемый больше трусами, привстал, приняв из висячего почти горизонтальное положение.
— Артиллерия, к бою! — скомандовал Мишка самому себе. – Ну что, малость подрочим?
Женька хихикнул, я насторожился, как боевая лошадь при звуках походной трубы. Слово «дрочить» было мне хорошо знакомо из анекдота про грузина. Мишка взял свой член рукой и потянул вниз. Кожа начала сползать и головка немного обнажилась. Он отпустил руку, и всё стало на своё место. Он снова, на этот раз сильнее, потянул, обнажая головку всё больше. Вдруг кожа сама дальше скользнула, и головка осталась совсем голой. Мишкин кончик ещё больше напрягся; он опять взялся двумя пальцами за кожицу головки, легко оттянул её вниз, потом вернул обратно; ещё раз, ещё, все быстрее и быстрее… Я с любопытством смотрел на все эти Мишкины манипуляции.
— Пасите, пацаны, какая залупа!..
— Ого! – уважительно сказал Женька. Он толкнул меня локтем в бок: — Вот это брандсбойтик, да, Шурка?
Мишка помолчал немного, а потом, хитро прищурившись, обратился ко мне:
— Я слышал, Шурка, ты умеешь хорошо сосать. Пососи-ка и мне тоже.
— Кто? Я??? — Земля разом стала уходить из-под моих ног, а краска стыда залила не только лицо, но и уши. Мне показалось, что даже пятки стали у меня пунцовыми.
Мишка подступил ко мне ближе, воинственно размахивая своим отростком, как копьём.
— Да ты только глянь, Шурка, какой красавчик! Во, во и во!
Я беспомощно оглянулся на Женьку, но он только ржал, схватившись за живот.
Словно поднятый в воздух какой-то волшебной силой, Мишкин хуй вдруг вырос ещё больше, выпрямился и застыл, гордо покачиваясь из стороны в сторону. Теперь его не удалось бы замаскировать никакой одеждой, кроме, пожалуй, монашеского балахона. Я взирал на это физиологическое чудо как на цирковой атракцион… А ещё я разглядел, что над Мишкиным членом росли довольно густые рыжеватые волосы, чего не было ни у меня, ни у Женьки. Мишка приблизился ко мне вплотную. Я был в нерешительности, я оробел. Мишка заметил мои колебания.
— Не боись, не ссы… — стал уговаривать он меня, заговорщически улыбаясь. — Встань на коленки, так будет легче…
Передо мной открылся ещё один подходящий случай преодолеть свою дурацкую застенчивость. Раз уж все взрослые делали ЭТО, и даже Женька… К тому же Мишка, кажется, так по-дружески ко мне настроен…
После непродолжительного раздумья я покорно опустился перед Мишкой на коленки. Он снова взял свой огурец в руку и, подержав немного у моих губ, принялся нетерпеливо проталкивать его мне в рот. Мои плотно сомкнутые губы как-то сами собой разжались и пропустили Мишкину залупу внутрь, после чего я начал усердно её облизывать. Головка была нежная, скользкая и очень большая, вернее сказать, она показалась мне таковой. Под нажимом Мишкиной руки она всё больше и больше погружалась мне в рот, мешая дышать.
— Вот так, вот так. Хорошо… Давай, побольше обслюни его, чтобы лучше скользил…А теперь ещё чуточку возьми…И ещё… Клёво… Ох-х!
Взвивался в моей душе горячий стыд, нарастал и вновь опадал. Женька стоял в дверях туалета как бы на стрёме, хотя это было излишне: тут почти никто летом не ходил, а уж в такой жуткий ливень и подавно. Гроза надежно оберегала нас от непрошеных визитёров. Из дверей был виден весь пустынный стадион. Все вокруг журчало и шелестело, где-то через дырявую крышу уборной протекала вода, и струя её низвергалась вниз водопадом.
Одной рукой Мишка сжимал мокрый ком трусов, другой осторожно направил свой отросток, так, чтобы я смог начать сосательные движения. Затем он начал двигать им взад-вперед, взад-вперед, да так, что с каждым разом залазить мне в рот все глубже и глубже. Временами эта штуковина проникала так глубоко мне в глотку, что я начинал давиться. Я чувствовал, что Мишкина пиписька напряглась до предела. Она сделалась такой большой, что я думал — губы мои скоро лопнут, обхватывая её. Мой рот оказывался забит ею, словно кляпом. Видя это, Мишка немного вытаскивал свой инструмент. Он положил свою руку мне на голову и стал направлять, как бы насаживать мою голову на свой член.
— О, клёво! Моя девочка… Ну же… Пососи ещё… Вот это да! Оооу! Супер! О, блин, яйца зачесались, — и Мишка свободной пятерней стал скрести свои яйца. Мой рот переполнился слюной. Она стала течь даже по моему подбородку. Мишкины бёдра бешено задвигались, пытаясь ещё глубже засунуть член мне в рот. При этом Мишка стал сопеть, как паровоз. Мне кажется, что так продолжалось долго, очень долго. Целую вечность… Это сопение, да звуки ливня вокруг нас…
Наконец Мишка
