Я стоял, придерживая ее рукой. Кончив первый раз, я стремился, страстно желал испытать то же самое чувство. Только как это сделать, если тетя Соня оттолкнула меня? А она соскользнула со стола, повернулась ко мне задом и легла на стол грудью, выставив задницу.
- Давай!
А что давай? И как? Стою в непонятках.
- Ну давай, кончай!
- А как?
- Всунь мне!
Поняв мои смятения, властно протянула руку назад. Я, догадавшись наконец-то, чего она хочет, просунул в ее руку свою машинку. И она, проведя несколько раз по раздвинутым ягодицам, погрузила ее туда, откуда совсем недавно эта штуковина была изгнана. Подалась тазом навстречу. И я вцепился в ее попу так, что потом остались багровые пятна, задвигался.
- Кончай уже! Не могу-у!
Слышал эту просьбу, этот стон где-то на грани реальности. Меня больше занимало нарастающее в головке чувство жжения, распирания, чего-то еще. И вот оно, расслабление. Задергался, выстреливая в пещерку порцию спермы, прижался, рухнув на спину партнерши.
В голове от звенело, отшумело, зрение пришло в норму.
- Все, отпусти меня. Совсем придавил.
Вернулось чувство стыда. Стараясь прикрыть свою плоть, прижал ее сразу двумя руками. Она была мокрой, в какой-то слизи, липкая.
- Ну чего ты опять?
- А? Что?
- Руки опусти. Чего опять застеснялся? Гордиться должен. Взрослую тетку оттарабанил.
Во, мля! Это я? Я отсношал тетку? И я с уважением посмотрел на свое повисшее сокровище. Неужели кому-то может понравиться такая большая штука? Но вот она, тетка. Сияет лицом, будто в лотерею выиграла. Значит ей понравилось? Сидит на столе, ни сколько не стесняясь своей наготы, смотрит весело, улыбается. Титьки повисли, живот собрался в складочку, прикрывая растительность, но не умея спрятать ее совсем. Ногами покачивает, скрестив их, а бедра все одно немного разведены. Наконец соскочила со стола, оставив на нем мокрое пятно и влажный отпечаток попы.
- Пошли, помоемся, в порядок себя приведем.
Тетя Соня, держа одной рукой мое хозяйство, мыла его. Вытерла. Шлепнула меня по заднице.
- Иди одевайся. И не подсматривай. Мне тоже помыться надо.
Странно. Голой ходить можно, а смотреть на нее нельзя. Ну и не буду.
Допили вино. Закрыли магазин и пошли по домам. Перед уходом тетка сказала, что совсем необязательно, что бы деревня знала, что сегодня меж нами было. Да я и так буду молчать. А вдруг завтра еще даст?
В обеденный перерыв тетя Соня прижала меня в подсобке. Обхватив рукой за шею, крепко целовала, а второй рукой вытаскивала из штанов вмиг одеревеневшую агрегатину. И я уже не вел себя тютей-матютей, смело запустил руку ей в трусы. И стол принял теткину грудь на себя, позволив ей распластаться на нем. А задница была отдана в мое владение. На ней остались следы вчерашней страсти, в виде уже синюшных пятен. Теперь уж я сам, смело раздвинув ( а то как же, уже мужик с опытом!) теткины ягодицы, по ее вчерашнему примеру несколько раз провел головкой от самого верха до самаого низа и, приставив головку к дырочке, подал тело вперед. И она подалась мне навстречу. И мы погрузились в мир волшебства.
Вечером, закрыв магазин, тетка завалила меня на стол, уселась верхом и поимела по полной программе, сама регулируя весь процесс.
Такое насилие над моей личностью мне понравилось. Я был не против такого.
Зарплату мне не повысили. Штатное расписание не предусматривало. Но любовника надо кормить и моя любовница вручала мне пакеты, содержимого которых хватало и мне, и сестре, и матери. И стала частым гостем у нас. мать была неплохой мастерицей по части шитья, так что тетя Соня приносила заказы, оплачивая их опять же продуктами. Натурой, короче. А вскоре сманила мать с фермы к себе в магазин. Тем более, что мне пришла пора идти в школу. Сентябрь. Теперь встречались у нее дома, вечерами. Не знаю, догадывалась ли об этом мать? Скорее всего да. Я перестал стесняться своего большого члена и уже не прятал его, носил гордо. Шепоток по деревне шел, но догадки к делу не пришьешь, да и ссориться с подательницей дефицита ни у кого не возникало желания. На том и заглохло. Обычные сплетни.
Матушка стала с интересом заглядываться на меня, что-то прикидывая в уме и однажды, когда мы сидели вечером дома, подпоив меня, вытянула наши секреты. Женщина, когда что-то захочет узнать, узнает. Чего бы это ни стоило. Ни ругани, ни попреков, ничего этого не было. Единственно, матушка поговорила с моей любовницей на тему разных нежелательных беременностей. Мать есть мать. Скорее всего они пришли к какому-то соглашению, потому что мать стала отпускать меня ночевать к нашей соседке.
По весне тетю Соню перевели в район, заведовать магазином. Отвальную гуляли половиной села. За нее оставалась маманя и теперь уже она переходила в сельскую элиту. Когда гости разошлись, мы трое засиделись за столом. Говорили в основном женщины, я же изредка, когда спрашивали, вставлял слова. Почитание старших заложено у селян в крови. Проводил домой маманю и вернулся к соседке. До утра мы с ней не сомкнули глаз. Натешились до того, что утром я еле дошел до дома и просто рухнул в кровать, отключившись почти до вечера.
Тоска. Любовницы нет. А я уж так привык к постоянным сношениям, что вынужденное воздержание нервировало. Да еще сестра уехала в город, поступила учиться. И бывшая, теперь уже соседка, взяла ее под опеку, пообещав приглядеть за малолеткой. А мы с маманей остались вдвоем. И теперь уже к мамане стал приглядываться, как к женщине. Когда она ходила по дому, в одном халате или в платье на голое тело. Особенно когда она что-то делала, двигаясь так, что эта одежда облегала все ее округлости. А уж когда наклонялась и коротенькое домашнее одеяние задиралось, практически открывая вид сзади, хоть через колено ломай.
Перед Новым годом занимались генеральной уборкой. В деревне традиция - белить перед праздниками. Я двигал мебель, мать белила. Стоя на столе, махала кистью, а я созерцал трусы, обтягивающие ее зад, представлял рыжие волосы под ними, что украшали мамин лобок и мучался стояком. Хоть выскакивай куда и дрочи. Матушка вся забрызгана известью, так что лицо покрылось канапушками белого цвета. Эти же пятна покрывали и ее тело во всех местах, не прикрытых одеждой. Управившись с работой, пошли в баню. Матушка попросила помыть ей спину, отмыть известь. В бане, раздевшись до трусов, не ходить же перед взрослым сыном телешом, встала, наклонившись к лавке, подставила спину. Я тер мамину спину, водил мочалкой, а в глазах стояли круги, туман застилал глаза, в ушах стоял шум, будто барабаны били, руки тряслись. А про то, что из трусов рвалось наружу, и говорить нечего.
Трусы у мамы намокли, прилипли к телу, обрисовывая все, что до сей поры было скрыто под ними. Не сдержавшись, потянул их, намокшие, вниз, оголяя зад. Мать охнула, немного присела и как раз попала попой на обнаженную плоть, что уже давно торчала из-под сдвинутых моих трусов. Мокрое в мокрую щель вошло без проблем, просто провалилось. Она задергалась, пытаясь высвободиться, но прижатая к лавке, в которую упиралась до этого, сделать ничего не могла. Через некоторое время, довольно быстро, я кончил, но не отпустил попу матери, зная, что придет второе дыхание. Продолжая двигаться внутри того места, из которого когда-то появился на свет, почувствовал прилив сил и с новой прытью принялся поддавать задом, погружаясь в горячее нутро. И она не осталась безучастной. Столько лет без мужика!
Тело, в противоречие ее словам, ее категорическим требованиям прекратить, само отдавалось давно забытому и вновь вспыхнувшему чувству. Если бы она хотела вырваться, могла бы сделать это очень легко. Только такая позиция - позиция жертвы, очень хороша тем, что и удовольствие получил и вроде как не при чем. Ведь принудили же. А то, что она получила удовольствие, догадаться было не трудно. Слава Богу, опыт общения с женщинами уже появился. И едва я кончил, мать, резко повернувшись, залепила мне оплеуху. Потом села на лавку, все так же со спущенными до колен трусами, и закрыла лицо руками. Ее плечи вздрагивали, она плакала. Рассыпавшиеся волосы закрывали лицо.
Присев на корточки, отвел их в стороны, взял материно лицо руками, через ее ладони начал целовать, бормоча что-то в свое оправдание. И вскоре ее руки уже гладили мою голову, а я, прижавшись
