взял ее за шею и запустив свой язык к ней в рот. Мы сидели в поцелуе минут пять. Пели сверчки, как бы издалека доносилась музыка с дискотеки, хотя нас просто скрывало здание от всей той суматохи. Я взял Лизу за попу покрепче, встал и понес ее на кровать. Аккуратно положил, продолжая целовать. На миг оторвавшись, я заметил эдакую искорку в ее глазах, а также то, что ее грудь то поднимается, то опускается как-то с большой амплитудой, что было признаком тяжелого, томного дыхания. Хотя я не слышал его, ибо дышала она как-то бесшумно. Настоящая кошка, даже нет -- тигрица.
-- Саш, я боюсь. У меня никогда не было этого, -- шептала она взволнованно.
-- Так я ж с тобой ничего такого не делаю, успокойся.
Я откинул ее пушистые волосы, обнажив шею, и прошелся по ней губами. А тем временем мои руки блуждали по ее телу, приступая к первым пуговицам на рубашке. «Напоил девку и пользуюсь ее беспомощностью», -- вертелось в голове у меня. Но я хотел ее, именно здесь и сейчас. Было плевать на все и всех. Нам же хорошо, а остальное не важно. И вот уже спадает с Лизы лифчик, и она смущенно прикрывается локтями.
-- У тебя прекрасная грудь, не прикрывайся, милая, -- стягивая с себя футболку, сказал я.
-- Блин, не смотри, я стесняюсь! Никогда парням не показывала ничего.
Я нежно поцеловал ее в губы. В этот трогательный для нее момент я, казалось, вкладывал всю душу даже в самый простой поцелуй. Попытался оторвать от ее груди ее же руки. Потихонечку пошло дело.
-- Лучше держи меня за попу, чтобы я не сбежал.
-- А-ха-х! Ну, хорошо, -- и она обняла меня.
Дальше я покрывал поцелуями ее шею, плечи, грудь, животик, возвращался обратно и так раз за разом. Лизавета постанывала, закатывала глазки, да, эти милые глазки умеют быть такими соблазнительно-возбуждающими. Руки ее становились все смелее и смелее. Мне начинало это нравиться. Отвлекая поцелуем, рукой я скользнул к ее джинсам, расстегнув ремень, пуговицу и ширинку. Скользнул вовнутрь, но она перехватила мою руку:
-- Мне страшно, не надо!
-- Все будет в порядке, клянусь тебе.
Что-то она мне говорила еще, я не помню уже. На все ее возражения у меня находился свой ответ и под все это дело я нащупал ее мокренькое отверстие. Нужно было видеть лизино лицо. Столько нетерпения и страсти. Будь она пораскованней, была б горячей штучкой. Но этому всему научим. Я ласкал пальцем ей клитор, временами просовывая его вглубь нее. Лизе это очень нравилось. Помучив ее еще немножко, я стянул с нее остатки одежды. С собой поступил точно также. Как она уставилась на мой стоячий член. Даже губу закусила игриво так.
-- Какой он у тебя… здоровый.
-- Да не, самый обычный. Расслабься, все будет хорошо.
Я раздвинул ее ножки, поднес свой агрегат к ее входу и начал поглаживать ее «там». Лизавета, казалось, сейчас взорвется. Ну, в принципе это и произошло. Пока она испытывала бурю эмоций, я уверенно всунул в нее. Было здорово: пошло так туго, а потом все легче и легче. Я чувствовал себя во плоти женщины. Я плавно набирал обороты, целуя свою партнершу то в губы, то в щечки, то в височки. А она стонала, стонала, стонала…
Спустил всю свою любовь я ей прямо на Лизу. Несколько мощных, горячих «плевков» упал на ее плоский животик.
-- Ну, ты как?
-- Ах, как же это здорово! Саш, я люблю тебя!
Не найдя, что ответить, я поцеловал ее. Я никогда не признавался в любви. В этом и была моя проблема. Проблема одиночества. Ко мне относились, как к бездушной скотине. Отчасти, все они, девушки, правы. Я давно не испытывал чувства любви. Обычно встречи на один-два раза и все. Давно позабыл, что такое ласка, забота любимой девушки, хотя какой «позабыл»? Я ее толком и не видел.
Смотрю в глаза Лизаветы и понимаю, что она, добра, мила. Есть в ней что-то такое светлое, чистое. Сейчас она лежит, буквально подо мной, смотрит своими огромными голубыми глазами, а в них видно счастье, обычное девичье счастье. Что-то у меня екнуло в груди. Что-то не ладное: тает лед в моей груди, ох тает…
-- Иди в душ, вон полотенце висит.
-- А пошли вместе?
-- Да легко!
Наутро мне устроили серьезный разнос. Ругал лично директор лагеря, мол, поднял руку на старшего. На самого вожатого – опору всего отряда! А мне было пофиг, я думал о своем, думал о Лизе и даже не вникал в то, что мне там говорили. Я понимал, что этот кусочек лета останется в моем сердце навсегда. Я понимал, что я его буду проигрывать в своей голове вновь и вновь до самой своей смерти. Эдакое бесконечное лето получается.
А сие творение я посвящаю той девушке, которая обожает лагеря, а также мой пьяный бред в 12 ночи по телефону. Все-таки, ты чудный человек, Лизонька! 23.06.2015 2:13
