на глаза, дыхание перехватило.
- Серёженька! – Мама обняла меня, она плакала, и слёзы двумя дорожками стекали мне на плечо.
- Серёжа, - ещё раз повторила она дрожащим голосом, обмякла и опустилась на стул. Я испугался, что от переживаний, мама может потерять сознание и опустился на колени около неё внимательно всматриваясь в это родное, с детства любимое лицо, я целовал её глаза, руки и шептал: « Мамочка, успокойся, вот он я, живой и здоровый.»Мама открыла глаза и улыбнулась.
- Прости, сыночка, я так ждала этого момента, что переволновалась и испугала тебя, больше этого не будет.
Она крепко поцеловала меня в висок, вытерла слёзы и встала, поправив юбку и блузку.
- Сейчас мы с тобой сядем и обо всём будешь мне рассказывать, а я буду тебя кормить. Кушать хочешь?
За окном уже стемнело, и я вспомнил, что за весь день во рту маковой росинки не было.
- Очень хочу, - ответил я маме, и она тут же засуетилась, расстёгивая сумки, доставая какие-то кастрюльки, термосы, судки и массу пакетов.
- Сейчас, Серёжа, я всё разогрею, мне уже показали, где здесь плиты газовые находятся. Я, пока тебя ждала, с одной женщиной разговорилась, она уже в третий раз к сыну приезжает и всё знает.
Я смотрел, как мама всё заботливо расставляет на столе и любовался ею. Маме исполнилось 39 лет, и она была красавицей в полном смысле этого слова: длинные, светлые волосы, фигуристое тело с ровной осанкой. Когда жили с отцом, мама была похожа на серую, молчаливую мышку, но избавившись от этой вечно пьяной обузы, она расцвела, а я очень-очень любил её. Мама ушла на кухню, в конец коридора, я скинул надоевшую за эти полгода зэковскуюхэбэшную робу с полоской – «паспортом» и переоделся в цивильные футболку и спортивный костюм, заботливо мне привезенные, сел на кровать и стал задумчиво грызть сухарик, я их с детства люблю. Мама, раскрасневшаяся от готовки, вошла в дверь, неся в руках кастрюлю и тут же ушла за сковородой с шипящими кусками мяса. Мы чинно уселись, но в дверь раздался стук, и зычный голос дубака-контролёра позвал на поверку. В коридоре, кроме меня, выстроились ещё пять человек незнакомцев, видимо из других отрядов. Прапорщик быстро закончил перекличку, закрыл журнал и распустил всех по комнатам.
- Ну, всё, теперь до утра никто не придёт, - сообщил я маме, садясь за стол, а она, с загадочным видом, выдвинула из под кровати большую кастрюлю, поставила на стол и открыла. Ёмкость была заполнена на три четверти холодным картофельным пюре, которое мама тут же взялась колупать ложкой, вытаскивая из этой массы чекушку водки, а за ней и вторую.
- Вот, сынок, полноценный праздник у нас, женский день!
Чёрт!! За этими волнениями и приготовлениями к свиданию я совсем забыл про знаменательную дату, кинулся к своему пакету и достал подарок.
- Мамочка, это тебе, поздравляю!
Ребята из кузницы за 10 пачек сигарет и чай, отковали из меди и олова обалденную розу на коротком стебле и чуть подкрасили её, получилось здорово! Мама с восхищением смотрела на металлический цветок, ахая и охая:
- Серёженька, какая прелесть, спасибо, родной мой!
Она обняла меня, прижавшись всем телом и крепко поцеловала, да так крепко, что мой друг в штанах моментально среагировал, да и не мудрено, женских объятий я был лишен в течении целого года. Мама ещё раз поцеловала меня и усадила за богатый стол. Чего тут только не было, и все блюда, все салаты – мои любимые! Отсидев год, я много слышал, а то и сам был свидетелем, как приходили парни со свиданок на ватных ногах, а потом отправлялись в больничку под капельницу, а то и ещё хуже.
Это – « кишки», зэки-молодёжь, которых перемыкает при виде еды, и они жрут, жрут, до усери, до желудочных колик и дикой боли, когда уже не работает пищеварение, мы это называли « желудок встал». Я же знал, как вести себя с деликатесами и ел понемножку, прислушиваясь к внутренним ощущениям, а перед этим мы с мамой выпили из местных эмалированных кружек водки, вкус которой я уже забыл, а потом и по второй, и начался вечер воспоминаний, вопросов и рассказов о том, что твориться дома, я же вводил маму в курс зоновской жизни.Под потолком тускло светила лампочка, мы переместились из-за стола на одну из кроватей-полуторок и сидели, крепко обнявшись, и не могли наговориться. Вскоре водка была выпита, я захмелел с непривычки, а мама рскраснелась и просто молча сидела рядом, положив голову мне на плечо. За окном, как огромный жёлтый блин на тёмно-синем фоне, висела луна.
- Полнолуние – время чудес и тайн, - прошептала мама.
- Ага, ещё время оборотней, вампиров и прочей нечести, - заунывно пропел я, и мы оба рассмеялись. Мама тоже изрядно опьянела, то ли от водки, то ли от момента общения со мной, достала из сумочки маленький плейер с динамиком, включила что-то медленное и позвала меня:
- Кавалер, пригласите потанцевать даму, она так это любит!
- С удовольствием!
Мы встали, обняли друг друга за плечи, и мелодия мягко подхватила и понесла нас далеко отсюда: от периметра с колючкой, от КСП, контролеров, собачьего лая. Когда закончилась музыка, мы так и продолжали стоять, немного покачиваясь в такт ушедшей песне.
- Серёжик, поздно уже, давай спать располагаться, я только посуду помою. Я помог отнести маме чашки-тарелки в помещение с двумя большими раковинами, а сам пошёл в комнату готовиться ко сну и незаметно для себя задремал не дождавшись маму, но моментально очнулся, услышав, как она закрыла дверь, плотно задвинув защёлку.
- Сыночек, ты спишь?
- Да нет, мам, только глаза прикрыл, а спать не хочу.
- Давай я рядом лягу, поговорим ещё, а потом уйду к себе на кровать?
- Конечно, мамочка!
Она потушила свет, зашуршала в темноте снимаемой одеждой – блузкой и юбкой и в одной шелковой, обалденно красивой комбинации, скользнула ко мне под одеяло, прижалась, приобняла.
- Серёжа, а кто здесь твои товарищи, как вы справляетесь?
Я вкратце рассказал о системе « семеек» на зоне, когда несколько человек собираются вместе, делятся всем, от курева до одежды, защищают друг друга и т.д, и т.п.
- Да, интересно, - вздохнула мама, - даже за колючкой возможны нормальные отношения между людьми. А как вы обходитесь, - мама сделала паузу, - ну… сам знаешь без чего, молодые же, кровь играет?
Да, кровь играла, да так, что мой друг, почувствовавший тёплый, женский бочёк, своим напором рвал трусы по швам, стараясь вырваться из плена. Я терпеливо объяснил маме про порядки в отряде, про « опущенных», из которых 90% не были пидорасами в полном смысле этого слова, просто попали в « голубой угол» по беспределу или из-за своих косяков. Зато остальные 10 % эксплуатировались зэками на полную катушку, но мне было западло в грязное дупло лазить или в беззубый рот, и я, как и многие другие, дружил с Дуней Кулаковой по нескольку раз в день. Всё это я расскащзал завуалировано, но мама поняла и, погладив мягкой ладошкой по моей короткой причёске, прошептала:
- Бедненький, как же тебе тяжело, - и тихонько заплакала.
- Мамочка, я сам виноват во всём, тут пенять не на кого, - стал я успокаивать маму, гладить её по голове, плечам, и мой торчащий член непроизвольно упирался ей в бедро, а в голове билась одна мысль – сходить в туалет и сдрочнуть. – Не плачь, я тебя люблю сильно-сильно!
Мама ещё сильнее прижалась ко мне, словно не замечая мощного стояка и быстро, быстро зашептала:
- Серёженька, я тебя тоже сильно люблю! Видишь, как ты сильно возбудился, может быть это и неправильно, ведь с мамой лежишь, но, бедненький мой, я всё понимаю! Я, до того, как ты пришёл, с одной женщиной познакомилась, Наташей зовут. Она к сыну уже в третий раз приезжает, призналась мне, что каждый раз даёт ему разрядиться, ну, ты понимаешь. Это, конечно, поперёк морали и норм человеческих, но кто их придумывал, эти нормы?! Пусть это ненормально, но я так решила!
Я с замиранием сердца почувствовал, как мягкая, нежная мамина ладонь залезла в мои трусы, обняла напряженный ствол и начала его тихонечко гладить.
- Может быть ты возненавидишь меня, будешь проклинать, - продолжала мама, но я прервал её монолог лёгким поцелуем в пухленькие губы и положил руку на попку, сказав этим всё. Она глубоко и как-то обреченно вздохнула, прижалась ко мне изо всех сил и взяла мои губы в сладкий плен, запустив в рот свой острый язычок. Поцелуй получился настолько долгим,
