каникул почти каждый вечер мы с Наташей проводили вместе. Мы ходили в кино, даже на бегали на танцы, в музей, на выставку. Я равнодушен к этому делу, но ей захотелось, и мы пошли. Днем мы, увязая ногами в песке, гуляли по берегу моря, бросали хлеб горластым, нахальным чайкам, отбегали от накатывающихся на нас волн и были очень счастливы. Оказывается, для этого нужно совсем немного. Быть влюбленным и быть с влюбленной. К сожалению, десятого ноября каникулы закончились, и снова началась школа. Я ревновал Наташу к Мишке, меня раздражало, что он сидит прямо позади нее. - У меня с ним ничего больше нет, - сказала она, когда я явно проявил признаки ревности. - А было? - спросил я. - Что было, то сплыло, - ответила она, - не ревнуй, у меня есть только ты. Зима пришла незаметно. То, что я описал в самом начале, насчет садика и Димки со Светкой, произошло в самый первый день зимы. А пятого декабря... Пятого мы сачковали, как же, выходной, День Конституции. Хороший день. В этот исторический день мы мельком виделись днем. - Приходи к нам сегодня вечером, - сказала Наташа. - К вам? Домой? Во сколько? - К шести. - А почему у тебя такой загадочный вид? - Ничего не загадочный. Потом узнаешь. - Ну, хорошо, к шести, так к шести. Честно сказать - волновался. Мы все еще с детства побаивались ее отца. Его милицейская фуражка приводила пацанву в легкий трепет. Еще ничего не нашкодив, мы уже боялись его. И вот мне предстояла встреча с ним. Особо дрейфить вроде было нечего, но я волновался. А ее мама? Как она воспримет меня? Они народ состоятельный, а мы? Несмотря на все разглагольствования об "отсутствии почвы для социального неравенства", мы все же чувствовали, что Наташа птичка иного полета. Все оказалось проще. Я нажал кнопку звонка, дверь открыла Наташа, и я вошел. На ней был длинный, ниже колен, оранжевый халатик, в таком одеянии я никогда не видел ее прежде. Теперь она казалась какой-то совсем домашней. Ее русая коса была переброшена вперед, на грудь. - Добрый вечер, - сказал я, украдкой заглядывая вглубь квартиры. - Привет, - ответила она. - Заходи. Я прошел в просторную прихожую и первым предметом, в который уперся мой взгляд, была форменная фуражка ее отца. Она лежала на специальной полочке, над всей остальной верхней одеждой. Как семейная реликвия. - Раздевайся, разувайся, вот тапочки, проходи, - она говорила очень тихо. - Кто-то спит? - спросил я, погружая ноги в мягкие, просторные чуни. - Никто не спит, просто я одна дома, - ответила она. Видимо, любой батон выглядел бы в эту минуту интеллектуальнее, чем я. - Они на концерте, в честь Дня Конституции, - улыбнулась Наташа. Какой я пень! Ведь сегодня праздник. В доме культуры концерт. Это бывает каждый год. Чтобы не отставать от Москвы. И что теперь? Мы одни? Получается, она специально позвала меня, зная, что весь вечер мы будем вдвоем? Вроде так. Мурашки забегали по моей спине. - Тут у нас кухня, тут зал, там спальня родителей, - я шел за ней, как на экскурсии. - Сколько же у вас комнат? - спросил я, только чтобы не молчать, как дундук. - Четыре. - Ничего себе. Да вы буржуи, - я потихоньку выходил из коллапса. - До буржуев нам далеко. - И сколько у вас метров? - Ей-богу, не ведаю, - ответила она смущенно. - Когда много, можно и не ведать, - хмыкнул я. - Пойдем, глянешь на мою келью, - сказала Наташа. - Вот, тут я пребываю, - Наташа развела руками. - Смотри. Я остановился, как вкопанный. На полу лежала огромная медвежья шкура. - Папа из Сибири привез в позапрошлом году. - Жалко зверюгу. - Мне тоже поначалу было жаль его, но я к нему привыкла, сидеть так классно. - Наступать-то на него хоть можно или вокруг обходить? - Не бойся, он не кусается. - Нет, я все-таки сниму тапки, - сказал я и, оставшись в носках, ступил на жесткую шерсть. - Я тоже люблю топать по нему босиком. На столике стоял стереомагнитофон, ни у кого из нас таких не было. Мелькнула мысль, что знаю Наташу с первого класса, но еще ни разу не был у нее в гостях. Как и она у меня. - Слушай, а к тебе кто-то ходит из наших? - Почти никто. Мы живем как-то обособленно. Даже не знаю, чем обьяснить. - Должностью твоего отца. - Я не думаю, что это главное, - она вздохнула. - И какие записи у тебя есть? - Адамо сеть, битлы, роллинги, что поставить? - Поставь Адамо. Она стала ставить катушку, а я подошел к книжной полке. - И где же Мандельштам? - Он спрятан, сейчас покажу. - Сколько журналов у тебя. - Все отец приносит. - И это все конфискат? - Нет, что ты, это ему знакомые несут. Садись вот сюда, в ногах правды нет. - Уютно у тебя, - я плюхнулся в кресло. - Вот Мандельштам, взгляни, - она стояла совсем рядом со мной. - Такой тоненький и столько шуму? - Он ведь мало написал. - Дашь почитать? - Нет, отец выносить не разрешает. Только здесь. Хочешь, посмотрим журналы. В магнитофоне, наконец, кончился пустой кусок ленты и раздался слегка хриплый голос Адамо. Атмосфера в комнате стала совсем другой. Я сидел в кресле, на коленях у меня лежала стопка зарубежных журналов, а рядом со мной стояла моя любимая девушка. Я все еще чувствовал себя неуверенно, какой-то трудно объяснимый страх когтистой лапкой сжимал мое сердце. Почему-то вспомнилась книжка про кошек, где говорилось, что для вязки (экое слово-то!), так вот, для вязки нужно нести кошку к коту, а никак не наоборот. Если принести кота к кошке, то у него ничего не выйдет. Я вдруг почувствовал себя тем самым котом, которого принесли к кошке, и у которого, конечно же, ничего не выйдет. - Я сижу, а ты стоишь? Давай наоборот, - сказал я. - Нет, ты сиди, а я сяду на подлокотник, - она стала моститься. - Так тебе все равно неудобно. Может, сядем на кровать? Честное слово, я сказал это без задней мысли. Просто у меня дома сидеть на кровати было обычным способом времяпрепровождения. Наташа слегка покраснела. - Нет, - сказала она, - если так хочешь, давай сядем на мишку. - Давай, никогда не сидел на шкуре косолапого. И мы уселись. Я вытянул ноги, уперся спиной в низ кресла, Наташа села рядом. подобрав ноги под себя. Я стал листать журнал, в основном это были эффектные снимки зарубежных актеров, кадры из каких-то незнакомых кинофильмов. Наташа стала что-то рассказывать, комментировать, а у меня кровь застучала в висках. Я мучительно хотел ее обнять. Насколько просто это было в лесу, в кино, в парке, настолько казалось невозможным здесь, у нее дома. Незримый лик ее отца, словно призрак командора, смотрел на меня изо всех углов. Журнал лежал у меня на коленях, а она водила по нему своей маленькой, тонкой ручкой, и эти легкие прикосновения я чувствовал бедрами, мой дружок болезненно напрягшийся с того момента, как я сюда вошел, от этих ее движений, похоже, собрался вовсе лопнуть. Вообще, весь этот месяц нашей бурной любви, мой дружок вел себя кошмарно. Он стоял день и ночь. Я просыпался утром - торчит. Я писал в школе контрольную -торчит. Я летел на свидание - еще больше торчит. Я целовался с Наташей, он требовал своего, я нарочно притягивал к себе девушку так, чтобы дать возможность этому нахалу прижаться к ее телу, и только в тех редких случаях, когда случалось так, как тогда на балконе, тогда он успокаивался, но ненадолго. Дружок снова и снова требовал своего. И его решительные настроения, похоже, пересилили мой страх перед Наташиным отцом. Я завел назад руку и осторожно обнял Наташу за плечи. Она замерла и замолчала, потом медленно повернула ко мне голову. Я потянул ее к себе и поцеловал. Люблю тебя, прошептал я, оторвавшись на мгновение от ее губ, и тут же припал к ней снова. С восторгом, словно это было впервые, я почувствовал, что Наташа отвечает на мои поцелуи, она прижалась ко мне, я положил руку на ее грудь, и меня словно обожгло. Сквозь тонкую ткань ее халатика я ощутил, что на моей девочке нет лифчика. Журналы упали в сторону. Заморские красавицы с завистью смотрели на нас со своих глянцевых обложек. - Какая ты красивая, Ната, - шептал я и целовал ее в шею. - Самая обычная, - ответила она, голос ее дрожал. - Давай расстегнем совсем, - сказал я и стал расстегивать ее халат. Честное слово, если бы она стала сопротивляться, если бы хоть жестом или словом попыталась остановить меня, я уверен, я бы остановился, я бы перестал. Но она не сопротивлялась. Она позволила мне полностью расстегнуть
