два и у следующих. Но на них будут влиять все природные факторы и так далее. Так вот, наукой доказано, что через триста лет на этом острове не останется ни одного человека. Потому что два ребенка не обеспечивают воспроизводство. А чтоб численность не упала, а осталась такой же, нужно, чтоб было у каждой пары было два и семь десятых ребенка, то есть число е. Помнишь, основание натурального логарифма? - Конечно. А у нас в классе двое детей только у нескольких семей. Троих нет ни у кого. У большинства по одному. Это значит что? Мы вымрем? - Естественно. Если, к примеру, мы с тобой не наклепаем шестерых. - Хороши у тебя шуточки. - А что? - Подумай сам - шестерых. - А! Вот то-то и оно! Каждый считает, что кто-то за него обеспечит рост народонаселения, или хотя бы его сохранение. А где твой личный вклад в это дело, спросит всевышний на страшном суде? - Не пугай, а то сейчас побегу в роддом, записываться в очередь. - Пугай, не пугай, а участь, так называемых цивилизованных народов решена, их сменят азиатские и африканские расы. Не сразу, постепенно, но, увы, все идет к этому. Мы помолчали, огорченные участью цивилизованных народов. Потом мы как-то так, совершенно неожиданно, стали целоваться. Я попытался бережно уложить ее на спину, но она уперлась руками позади себя и не позволила мне это сделать. Да я и не особенно настаивал. Мне и так было хорошо с нею. С моей девушкой. Имел ли я право так ее называть? Ведь еще совсем недавно она ходила с Мишкой. Было ли у них что-нибудь? Неужели этот кобель добился своего? Тяжкий вопрос терзал мое сердце, но я не решался что-либо спрашивать. - Какая у тебя тугая молния на куртке, - прошептал я, потянув вниз замочек. - Я замерзну, - смеялась Наташа. - А я тебя согрею, - говорил я, принимаясь за пуговки ее кофточки. - Я простыну и заболею, - она вяло отталкивала мои ладони. - Как жаль, что сейчас не лето, я бы тебя уже полностью раздел. - Ты нахал. Перестань. - Как у тебя тут красиво, сплошные кружева. Зачем это, если никто не видит? - Как никто? Ты же, вот, видишь. - Так я сколько этого ждал. Сейчас посмотрю минутку, а потом? Для кого это? - Значит, для меня самой. Игорь, я так, и правда, замерзну. - Извини, забыл, я же обещал согреть, - я прижался лицом к ее шее. - Ой, щекотно, не надо. Порвешь. Я стал целовать волшебную кожу ее шеи, потом ниже, пальцами я попытался проникнуть под кружево ее комбинации, под чашечку лифчика, но все было так туго, что я понял, что, действительно, скорее порву всю эту красоту, чем доберусь до соска ее груди. И я трогал ее грудь через эти непреодолимые преграды, и это все равно было приятно и волнительно. Я посмотрел ей в лицо, она улыбалась какой-то странной улыбкой, и я стал вновь целовать ее в губы. - Наташа, я влюблен в тебя. - И я в тебя, но, пожалуйста, давай, я застегнусь. Я простыну. - Хорошо. Только пообещай мне. - Что? - Что мы будем встречаться. Что ты теперь - моя подружка. - Хорошо. - Что "хорошо"? - Я твоя подружка. - Я все сам застегну, ладно? - Попробуй. Мы шли домой медленно и, пока не вошли в городок, часто останавливались и целовались. Меня распирала любовь к ней. Светлая и радостная. Мать сразу заметила. - Что-то ты весь светишься, - сказала она. Что я мог ответить? Сказать: "Мамуля, я втюрился". Нет, невозможно. А сегодня мы обменялись листиками. Казалось бы простые тетрадные странички. Но для кого простые, а для меня золотые. Я написал стихи для Наташи, а она написала мне. Я свое стихотворение написал за пять минут, прямо так, сразу, словно выдохнул. Даже ничего не исправлял. Что значит, вдохновение. Я лечу домой, чтоб прочесть стих Наташи. Я все время держу руку в кармане, а в руке ее конверт. Словно боюсь, что он исчезнет. Никогда не получал стихов от девушек. Честно сказать, и этот-то выклянчил. Но все равно приятно. Даже жарко в груди. Что она написала мне? Я так волнуюсь. И вот я дома. Как здорово, никого нет, я раскрываю конверт. Ее ровный почерк. Ее. Что-то сдавило мне горло. Текла тихая pечка И pаздвоилась вдpуг, Раскололось сеpдечко Между двух, между двух. Рыжий мальчик влюблённо Над гитаpой грустит, Стаpый клён возле дома Шелестит, шелестит. Другой шепчет признанья, С ним волнительно мне, Он зовёт на свиданье При луне, при луне. Мое сердце в тревоге, Я себя не пойму, Но мне нравятся оба, Почему, почему. Дождик сыплет над речкой, Пролетают года, Раскололось сердечко Навсегда, навсегда. Тетрадь Наташи Мой дедушка - лауреат Нобелевской премии. Ее он удостоен за изобретение двуспальной кровати. На церемонии вручения шведский король произнес краткую, проникновенную речь, и под звуки гимна Советского Союза четверо мускулистых негров внесли в центр зала виновницу торжества. Огромную кровать с рюшами и балдахином. Наследный принц сдернул покров и перед изумленной публикой предстала обнаженная парочка, бурно занимающаяся любовью. Это были я и Мишка. Причем, я была сверху и выполняла активную роль. Мишка кричал, мне больно, мне больно, а я отвечала, отлично, давай, отлично, давай, Мишенька, давай! От ужаса я проснулась. Приснится же такое! Долго приходила в себя. Успокоилась тем, что плохие сны тем и хороши, что явь оказывается гораздо лучше. Конечно, если к хорошим снам добавить хорошую явь, было бы лучше. Но лишь бы не наоборот. В первые дни каникул мы с Игорем ходили в лес. Так было классно. Ничего, кроме поцелуев и легких касаний, но зато, как на душе светло, не описать. Вечером написала стихотворение для него. Пришлось помучиться. Никак не могла уловить ритм, тональность. А потом вдруг пошло, пошло и получилось. Лишь бы он не стал мучить меня расспросами, про раздвоение сердечка и тому подобное. Это просто стихотворение такое. Может, оно и не про меня вовсе. Чтобы было понятнее, можно заглавие придумать - "Песня болгарской девушки", например. Боже, какая чушь, причем тут болгарская девушка? Отдам, как есть. Целый день носила конверт в кармане, а он ничего не спрашивает. И я молчу. - Слушай, я ведь написал для тебя стихи, - сказал Игорь неожиданно. - Да? Как здорово. Где же они? - Вот, - он достал из кармана сложенный вчетверо листик. - Давай сюда скорее. - Ишь ты! А где твои? Мы договаривались, что ты мне тоже напишешь. - А я написала, - ответила я тихо. - Но мои такие серые. - Серых стихов не бывает. Если серые, это уже не стихи. - Вот у меня как раз такой случай. - Нет, Наташа, нет! Раз ты написала, то ты должна отдать их мне. - Ты будешь смеяться. - Не буду. Скорее, ты над моими будешь хихикать. Так что, махнем не глядя. - Ладно, махнем, только ты не смейся. - Обещаю тебе. Я достала из сумочки свой конверт и отдала Игорю. - Только сейчас не читай, потом, ладно? - Конечно. И ты прочтешь дома. А то будем краснеть, так что все заметят. Теперь мне хотелось домой. Листик словно жег меня сквозь сумочку, сквозь одежду. С одной стороны - это уже мое, с другой - желание прочесть было непереносимо. Втайне я чувствовала, что и Игорь испытывает тоже самое. Никогда еще я не преодолевала лестницу с такой скоростью. Я, собственно, ее и не заметила, я будто взлетела на свой этаж. Дома никого не было. Вот тут я уже не спешила. Я разделась. Умылась. Зашла в свою комнату. Села в кресло. Признаться, прежде мне никто стихов не писал. Вот сумочка. Вот листик. И я развернула его. Я читала не спеша, со смаком. Только стук сердца унять было невозможно. Я хочу быть с тобой, (Этот мир такой бренный) Не качай головой, Ты мой ангел бесценный. Я хочу быть с тобой, И пусть кто-то смеётся, Ну хоть рядом постой, Слышишь, сердце как бьётся. Я хочу быть с тобой, И не буду я грубым, Ты мне нежно позволь Целовать твои губы. Я хочу быть с тобой, Моя синяя птица, В гоpле камень сухой, Ты не дашь мне напиться? Первое ощущение? Хорошо. От души. Но мало. А что я хотела? Поэму? Сама-то написала тоже только двадцать строк. Но разве дело в количестве строк? Какая я глупая. Я перечитала стихотворение еще раз. Потом еще. Может, он, и правда, любит меня? А я его? То, что наши отношения совсем не такие, как были с Мишкой, это очевидно. Но что дальше? Что дальше? Я задумалась. Домашнее тепло сладко разморило меня. Приятная усталость охватила все тело. И я не заметила, как уснула. Тетрадь Димы Мы по-прежнему занимались химией. Но теперь это был
