только повод. Мы ждали одного, чтоб мать ушла куда-нибудь по делам и тогда, сопровождаемые гулким стуком сердца, начинались наши робкие ласки. Вечная боязнь, что нас могут застать, заставляла нас делать все с оглядкой, с опаской, если расстегнуть, то только три пуговки, если снять, то только чуть-чуть, чтобы по первому скрипу двери, по первому шороху иметь возможность мгновенно застегнуться, поправить одежду, вытереть губы. Как это все началось? Как я решился? Просто то, что произошло в классе, естественно продолжилось у меня дома, когда она пришла заниматься химией. Только теперь нам никто не мешал. Если не считать мою мать, которая либо возилась на кухне, либо вообще уходила из дому по каким-то делам. Отец целыми днями пропадал на работе. Люда, моя сестра, с утра была в школе, вечерами она бегала на свидания к своему Генке. Было воскресенье. Отец и сестрица поехали на огород, хотели взять и меня, но я твердо заявил, что ко мне должны прийти. Людке это очень не понравилось. Ладно, оставайся, раз обещал, сказал отец. И они уехали. Как мы и договаривались, Света пришла уже после обеда. На ней была белая юбка с с большими цветами по всему полю, красная блузка с небольшим вырезом, поверх нее серая шерстяная кофта, она распустила косу, и это ей было к лицу. Мы уселись за стол, и мне в голову ничего не шло. Я невпопад отвечал на ее вопросы, перед моими глазами были только ее высоко обнаженные ноги в тонких, капроновых чулках. Стук моего сердца гулко отдавался в ушах. - Я ухожу на часок, - сказала мать, заглянув к нам. Она улыбалась. - Хорошо, захлопни, пожалуйста, дверь, - попросил я. - Давай отдохнем, - сказал я Свете. Она удивленно посмотрела на меня. - Просто поговорим, - пояснил я. - Давай, - ответила она с улыбкой. - О чем? - Ты встречаешься с кем-нибудь из той школы, где училась прежде? - Почти нет, а что? - У тебя там был дружок? - Был Шарик, Дружка не было, - засмеялась она. - Ну и ты встречаешься со своим Шариком? - спросил я. - Слишком далеко ездить. - Так пусть он приезжает. - А когда же химию учить? - Химию можно отставить. - Нет, боюсь. Учитель мой рассердится. - Это я, что ли? - Ты. - Прямо, уж, учитель. - Ой, что-то в глаз попало, посмотри, - она придвинулась ко мне. Я стал смотреть, боясь прикоснуться к ней. Удивляло, что в классе я был гораздо смелее. Совсем рядом были ее розовые губы, и мне мучительно хотелось поцеловать ее. - Ничего не вижу, - прошептал я. - Нет, что-то есть, смотри внимательно, - она слегка прижалась ко мне. Я почувствовал мячики ее грудей, и голова моя пошла кругом. Моя правая ладонь как-то сама собой легла на ее колено, я придвинулся еще ближе, я напряженно смотрел в ее глаз и ничего не видел. И вдруг я понял, что она с трудом сдерживается от смеха. - Да ты смеешься надо мной, - прошептал я. - Я накажу тебя за это! - Как? - весело рассмеялась она. У нее был такой серебристый смех. - А вот так! - и я ткнулся губами в ее щеку. - Какое суровое наказание, - она слегка покраснела, но по-прежнему улыбалась. - Не подействовало? Дерзишь? Вот тебе! Я хотел поцеловать ее в губы, но она, смеясь, увернулась и я уткнулся носом в ее ухо. Левой рукой я обнимал ее за плечи, правая лежала на ее коленке, а Света тихо хихикала. - Ты что, всегда смеешься, когда целуешься? - спросил я обиженно. - Мне щекотно от твоего носа, - ответила она. Я немного отодвинулся о нее, теперь мы смотрели друг другу прямо в глаза, и наши губы были так близко, что совершенно естественно я потянулся к ней, она стала откидываться назад, я потянул ее к себе за плечи, я почувствовал, что она уступает и наши лица снова сближаются. Она опять пыталась увернуться, но теперь я держал ее крепко и коснулся губами ее губ. Затем еще раз. И еще. - Ты что, никогда не целовалась? - спросил я. - Целовалась. - Почему же ты отворачиваешься? - А что я должна делать? - Сидеть смирно. - Я что, матрешка, что ли? - Ты не сердись, я пошутил. Моя рука, до этого времени мирно лежавшая на ее колене, словно очнулась и пришла в движение. Я погладил ее ногу, вверх, до кромки юбки, снова вниз, до округлого колена. И еще раз. Она не отталкивала меня. Я повторил свою ласку. Затем я снова припал к ее губам. На этот раз поцелуй был долгим. Я продолжал оглаживать ее ноги, я почувствовал, что она отвечает на мой поцелуй и тогда я решился и продвинул ладонь выше, скользнув пальцами под край ее короткой юбочки. Теперь мне было разрешено двигать руку до самого верха чулка, до застежки, на которую он был пристегнут и непременно назад, к исходной точке, к ее коленкам. И снова протестов не было. И только когда моя ладонь двинулась еще выше, и я ощутил ее голое тело, ее бедро, вот тогда она схватила мою руку и стала отталкивать. - Ну, что ты, я только поглажу тебя, не бойся, - прошептал я, с трудом переводя дыхание. - Не надо, Дима, пусти. Вдруг твоя мама вернется. - Мы услышим. Разве мы делаем что-то предосудительное? - А мы не делаем, да? - она улыбнулась улыбкой мученика. - Не делаем, - и я снова стал целовать ее. Я взглянул на ее ноги и увидел, что ее красивая юбка смята кверху, виднелись пластмассовые застежки чулок, верхняя часть которых словно была сделана из сложенного вдвое капрона, я увидел полоску ее голой кожи и меня, словно кто-то толкнул. Я наклонился и стал целовать ее ноги, сначала чуть выше колен, затем выше и выше, одновременно я гладил ее бедра своими разгоряченными руками. Света, видимо, совершенно не ожидавшая от меня такой прыти, пыталась меня отталкивать, но это выходило у нее плохо. Бороться одновременно с моими губами и ладонями у нее почти не получалось. Вздрагивающими от волнения пальцами я коснулся ее тонких, маленьких трусиков, губами я припал к обнаженной полоске ее бедра выше края чулок. Я сам не ожидал от себя этого. Но я это сделал. Я ласкал девушку, в которую уже определенно влюбился. А она все пыталась отталкивать меня и что-то говорила, но голос ее был тихим и жалобным. Странно, что мы вообще услышали, как хлопнула входная дверь. Видимо, мать вернулась. Никогда еще в жизни я не воспринимал ее возвращение домой с таким сожалением. Резко и быстро Света одернула юбку и привела себя в порядок. Собственно, приводить особенно было нечего. Это уже потом, в последующие дни, нужно было успеть кое-что застегнуть, а кое-что и одеть. А в то, первое наше воскресенье, понадобилось лишь две-три секунды, чтоб за столом вновь сидели два старательных ученика, мальчик и девочка, и чтоб мальчик помогал девочке учить химию. Вот только учебник лежал вверх ногами. На следующий день я признался ей в любви. Прямо на уроке математики. Так вот взял и написал на бумажке. "Я люблю тебя". И положил ей в руку. Как она покраснела! Я даже подумал, что ей стало плохо. Все лицо ее стало пунцовым. Слава богу, что мы сидели за последней партой и никто не мог случайно на нас посмотреть. Однако, она вскоре пришла в норму. Только продолжала часто-часто моргать ресницами и сглатывать. Я положил ладонь на ее руку. Сжал ее пальцы. Я почувствовал, как она мне дорога. Учиться в первой четверти оставалось всего неделю. Несмотря на то, что в наши занятия химией глубоким клином врезалась любовь, Свете все же удалось поправить свои оценки. У нее была твердая четверка по химии. Мы встречались каждый день. И каждый день приносил что-то новое в наши отношения. Мы быстро выяснили, что целоваться, сидя на стульях, крайне неудобно. Я встал и потянул ее за руку. - Пойдем сюда, пойдем, - мой голос дрожал. - Что ты, что ты, не надо, - она слегка упиралась, но шла за мной. - Ну, пожалуйста, ну, иди сюда, - я тянул ее к дивану. - Не надо, кто-нибудь придет, - лепетала она, но я уже сидел на диване и притягивал ее к себе. С этого дня наш старый кожаный диван стал обителью нашей любви. Люблю тебя, шептал я, пытаясь завалить ее на подушку. Света противилась - иногда сильно, но чаще вяло, так что я сам, в конце концов, определял, где граница, до которой мы дойдем сегодня. Я уже расстегивал пуговки ее кофточки на груди, пытался пролезть пальцами под лифчик, упругая, нежная округлость волшебно заполняла мою ладонь. - Смотри, - говорил я ей, - смотри, как идеально вписывается твоя грудь в мою ладонь. Видишь, как мы подходим друг другу? - Вижу. Ты бессовестный, - смеялась она. - Тебе не больно, когда
