я.
Лучше бы я молчал! Отец отвел лицо, - шутка не получилась! Мать, покрутив ему пальцем у виска, обняла меня за плечи и увела в комнату.
- Дурак! – ругнулась она на отца.
- Мам, я не занимаюсь! – пытался оправдаться я, но она махнула рукой, мол, молчи! И про-должала ругать отца.
- … сам до сих пор дрочит!!! – сказала она громко, явно, для его ушей.
- А это протест! – ответил он ей с коридора.
- Какой протест?!
- Против не соблюдения тобой супружеского долга! – уже с кухни ответил он.
- Ага! Посреди ночи! Зубы почистил бы перед сном, курилка! Как дыхнешь, так все либидо пропадает!
- Да! Капля никотина убила …! – с пафосом произнес он.
Он зашел в мою комнату после ужина, и ни чуть не сконфуженный перебранкой с матерью, рассказал про свое детство, в котором не было дня без порезов и переломов. Вспомнил самодель-ные самокаты с подшипниками вместо колес, грохот от них на всю улицу, и ликующие лица ба-бушек на скамейках, когда кто-нибудь падал с него, и катил сломанный самокат домой.
Маменька погнала его из комнаты, войдя с подносом, заставленным тарелками. Сложила подушки у спинки кровати, с ногами залезла на нее, устроилась поудобней, и пальчиком помани-ла меня к себе.
Отец смотрел на нее в упор и маменька ответила ему взглядом - «Да! без трусов!» Она бы-стро прикрыла халатом, то что я не успел увидеть, и из жалости к его мужскому самолюбию при-крыла и голые ноги.
- Иди! Там твой футбол начался! Ну!
- Яволь! Групенштумбанфюрер! – сказал отец. Поник. Посмотрел на меня, и вышел из ком-наты.
Он ушел, и на душе стало как-то не по себе! - Казалось, что я предал его: из двух самцов самочка выбрала меня, и теперь он будет один в комнате! Самка улыбнулась мне, и ее улыбка окончательно стерла с красивой женщины привычную повседневную маму.
Я присел с краю, любуясь возлежащей на подушках нимфе. Распущенными волосами, прикрывающими голые полные плечи, и открытой до белой, нетронутой загаром кожи грудью, порывающейся, словно, тесто из кастрюли, вылезти из халата.. - Смотрел, и прощал ее, … и оп-равдывал себя!
- Поближе! – сказала она тихо, согнула и отвела в сторону колено, тут же скинув халат с бедра и оголив в контрасте со всем телом белую, не укрытую трусиками кожу.
- Поближе! – повторила она и поманила к себе голой ногой, - покачивая коленкой, она рис-ковала полностью оголить себя, - край халата уже был готов сделать это!
Я обещал себе, что не дам в обиду отца, и с радостью приполз к ней на коленях, разыграв собачку, подбежавшей к хозяйке за кусочком сахара. Маменька эту собачку сгребла в охапку, и уложила рядом, прижав к своей груди, - холмик в моих штанах вырос моментально, настолько уютно было голове! Я попытался посмотреть виден ли он, но маменька не дала сделать это, - «Успокойся, сынок! Теперь все под маминым контролем!» - ухмыльнулись ее глаза.
Мама кормила меня, вспомнив, как кормила маленьким: пачкала творогом, сметаной, су-пом. Утерла пару раз ложкой, а потом слизывала языком, и пачкала безбожно, каждый раз при-кладываясь к губам своим ртом. Я поджимал губы, но пальцы мамы сжимали щеки и собирали губы в бантик, которые тут же исчезали у нее во рту. Она расшалилась и начала красть из моего рта кусочки мяса, языком ловко доставала их, самодовольно жевала, потом разжимала мне челю-сти и сплевывала обратно в рот. Я сопротивлялся, но тщетно, она играла со мной по своим пра-вилам, и мне ничего не оставалось как только визжать да ерзать придавленный и зажатым ее но-гами, сплетенными с моими в тугой клубок.
Перед сном зашел отец. Поговорил о футболе, открыл томик Томаса Манна, и оставил ме-ня одного. Но то, что еще вчера до полуночи с упоением читалось сейчас было не интересным, глаза бегали по строчкам, но читали секунды-буквы и минуты-слова этого прожитого дня.
Я выключил свет и лег в постель. Крутился. Вертелся. Лежал на спине, боку и животе, в струнку выпрямлял ноги и сворачивался калачиком, но боль, охватившей низ живота, и тошноту унять не мог. Эрекция, которая весь этот день была не прошенной и постоянной, не прошла бес-следно, - она выжала все силы! Будь руки свободными, я бы быстро и тихо разрешил проблему, но сейчас только и мог, что тереться о простыню, что я и делал, и, признаться, наплевал на пре-дательское поскрипывание кровати и на то, что родители все слышат.
Но из вялого члена, было невозможно добиться желаемого результата.
Я довел себя до по-луобморочного состояния и заснул в каком-то странном сне: воображение приобрело реальность и другой, не подвластный мне сюжет. Мы с маменькой в одинаковых просторных и легких как балахоны платьях, стоял в гуще прохожих на центральной улице нашего городка. Мама, задрав подол платья, держала одной рукой мою поясницу, другой, сделала уютное гнездышко: накрыла мой член ладонью и плотно прижала его к своему животу. Я ритмично атаковывал это гнездыш-ко, крутил головой, перехватывая взгляды мимо проходящих знакомых и незнакомых людей.
- Да, как такое может быть! – задыхаясь больше от смущения, чем от наслаждения спра-шивал я у мамы. Она смеялась, даря своему сыночку такой интересный киндер-сюрприз: разоде-ла его как девочку, что было для меня необычно, оголила у всех на виду и, самое сладкое – делал то, что когда-то на яву он делал в кустах и, как оказалось, на глазах красивой как диктор телеви-дения женщины. Блин! Этим летом запах цветущей сирени в парке настолько задурманил мою голову, что я спрятался в кустах, спустил штанишки и…, и не заметил в трех шагах от меня жен-щины, - странно! я смотрел вокруг, и ни кого не выдел! Она сидела на скамейке и чуть повернув голову наблюдала за мной, и потом с улыбкой пожурила сладким мурлыканием «Ай! Ай!».
Она подгадала нужный момент! Я обернулся на голос, и вскрикнул так громко, что женщине при-шлось приложить к губам палец – «Тихо! Дурачок!». С такой сладостью я еще никогда не кон-чал! Брызги спермы, охи-ахи, которые я не мог, и не хотел скрывать, распалили румянцем щеки женщины; я оделся, не постеснялся и подошел к ней и голосом, еще не спокойным, попросил у нее извинения. Глаза женщины засияли умилением.
Я уже глотал воздух в приближении экстаза, как сон перешел в новый сюжет: маменька крепко обняла мои плечи, и, увлекая за собой, стала падать на спину. Мое сердце сжалось, но не-ожиданно асфальт ушел из-под нас, и мы недвижимыми повисли в воздухе. Подул ветерок. Озорничая, как дымку, сдул с нас легкие платья, и мы как два листочка, опавших с дерева, голые, понеслись по воздуху, над головами прохожих.
До этого я летал во сне один – и страшно, и при-ятно; парить же невесомый с маменькой, прижавшись к ее телу – вдвойне, и за себя и за мамень-ку страшней! Но и гораздо приятней!
Ветер вынес нас с залитой солнцем улицы в темноту комнаты, маменьку из сна в реаль-ность. Она уже стянула с меня трусы и за руку тянула меня за собой, поднимая с постели.
- Идем в туалет! Горемыка, весь искряхтелся, истонался!
Я поддался ее воле и встал на ноги, обнял и прижался к ее телу в предвкушении продолже-ния сладкого сна. Но наяву, маменька увернулась и, обхватив меня за талию, повывела из комна-ты в коридор. Она вела, а я еще спал – там, на освещенной солнцем улице, пусть и на глазах у всех, нам было уютней. Я держал ее за плечи и тянул обратно в свой сон.
Яркий свет в туалете разбудил меня. Я осознал, что мама пришла ко мне не из сна, а из сво-ей комнаты, наверно, пологая, что сына мучает та же проблема, что и в больнице. И понял, что ей ясна и причина сыновних мук: в ее руке мой член был горячим как головня.
- Пописай! – шепнула она в слабой надежде, что это поможет..
- Мама, у меня там все болит! – поспешил оправдаться я, испугавшись неминуемой распра-вы.
Поводов бояться маменьку было много! Этой зимы, проявив свой норов, я вступил с ней в потешную борьбу. Бились мы изо всех сил, и маменька одолела меня, более того, устроила на-стоящую расправу над норовистым сыночком: она вытряхнула его из домашних спортивок, и выпорола! Ремнем хлестала больно, и довела до слез.. Вдобавок, она послала меня в магазин, ве-лела купить хлеба и молока, и надеть под джинсы … ее теплые колготки! Чего делать до этого, я категорически отказывался.
На ее глазах, хлюпая носом, я натягивал ее колготки, боясь сделать что-то не так, и видел, как ее лице сияло
