онанист, не педик… так я тебе и поверил! Давай, бля, разик… никто не узнает…
- Говорю тебе, я не педик… не голубой я! Слышишь? Клянусь… клянусь тебе! Пусти…
- Ага, все мы не педики - не голубые… пока случай не подвернётся, - Артём, с силой вжимаясь сладко бугрящимся пахом в Мишкину ягодицу, всё так же тихо смеётся, щекоча горячим дыханием Мишкину шею. - Я, что ли, голубой? Чего ты, пацан, трепыхаешься? Голубой, неголубой… какая, бля, разница? Что ты вообще про себя знаешь? Всякой поебени наслушался - и твердишь, как попугай: "не голубой", "не голубой"… никого же нет - никто не узнает… слышишь? Давай… отойдём чуть дальше, и… один раз - не пидарас… слышал такую пословицу?
- Пусти! - Мишка, пытаясь вырваться, раз за разом энергично дёргается - крутит задом, и снова всё это безуспешно… вырваться Мишке никак не удаётся.
- Ну, чего ты… чего ты боишься? Или ты что - думаешь, что другие пацаны так не делают? Делают… ещё как делают! Это же кайф… удовольствие! А ты…
- Какое… какое ещё удовольствие?! Ты что - совсем офигел?!
- Нормальное удовольствие… настоящее! И ты сам… ты ведь сам этого хочешь… да?
- Ничего я не хочу… пусти!
- Хочешь… еще как хочешь! - Артём шепчет эти четыре слова - выдыхает их - так горячо и уверенно, что Мишка на какой-то миг невольно теряется.
- Чего я хочу? - шепчет Мишка.
- А этого самого… попробовать хочешь - вот чего! Хочешь, но боишься…
Артём, говоря так, невольно проецирует на Мишку свой собственный страх, какой был у него в Мишкином возрасте: это он, Артём, боялся когда-то, думая, что это позорно… а потом, когда страх свой преодолев, он это впервые попробовал - с Максом в спортивном лагере, и потом, когда с тем же Максом он через два дня попробовал это еще раз, и потом еще и ещё раз это сделал… короче, когда всё это хорошо распробовал, он много потом об этом думал… и потому сейчас, невольно перенося свой собственный опыт на Мишку, Артём шепчет уверенно, даже напористо, обжигая Мишкино ухо горячим дыханием:
- Ты - боишься, я знаю… хочешь, но - боишься. Потому боишься, что слышишь, как всякие пидоры неудовлетворённые, которых никто не трахает, звездят на всех углах, что это позор и всё такое… а это - никакой не позор! Это - кайф… нормальный кайф! Слышишь? Не бойся… пойдём - отойдем чуть дальше, и… один раз… пойдём!
Артём шепчет всё это горячо, возбуждающе, - уговаривая Мишку, Артём тискает пальцами напряженный Мишкин член, сладострастно трётся своим членом о Мишкину задницу, и… черт знает что! - возбуждённому Мишке начинает казаться, что всё это ему нравится… ну, то есть, всё это, вместе взятое: щекотливо жаркий шепот, горячие пальцы, смещающие туда-сюда нежную кожу на члене, ощущение давящей твёрдости на ягодицах… может быть, всё это действительно не так страшно, как об этом говорят? Можно, конечно, закричать - позвать на помощь, и пацаны его крик наверняка услышат, а услышав, вмиг прибегут… но всё это сделать можно в любой момент - закричать никогда не поздно… это во-первых; а во-вторых…
- Пусти… пусти меня… - шепчет Мишка, но в голосе его, в самой интонации, не слышится прежняя категоричность, и потому слова "пусти… пусти меня…" срываются с Мишкиных губ не то чтобы дежурно, а как-то неуверенно, словно Мишка произносит всё это - произносит слово "пусти" - больше по инерции, чем действительно требуя его отпустить. И Артём…
Артём тут же своим обострённым слухом - всем своим молодым желанием - чутко улавливает Мишкину неуверенность, невольно прозвучавшую в его голосе, - не отвечая, Артём едва уловимым касанием губ скользит по Мишкиной шее… и даже не губами скользит он, а одним лишь дыханием, обжигающе горячим, отчего Мишка невольно чувствует, как по телу его пробегает сладкий озноб… и хочется Мишке сказать "пусти", и… Мишка, невольно сжимая, стискивая ягодицы, сам не понимает, что с ним творится, - сладкий озноб плавится между ног, сладостной болью отзываясь в повлажневшей головке твёрдого, как штык, члена…
- Ну? - шепчет Артём, с силой прижимая горячее Мишкино тело к своему, такому же горячему от полыхающего в нём молодого возбуждения. - Пойдём? Всего разик…
- Что "разик"? - отзывается Мишка; он спрашивает это, чтобы выиграть время, он уточняет очевидное, ещё внятно не сознавая, но в глубине души уже смутно чувствуя, что однозначность его отношения к подобным делам зыбко колеблется, и вместе с этим колебанием медленно исчезает, испаряется его воля к сопротивлению… сердце Мишкино колотится, - Артём, горячо дыша в ухо, с силой давит своим твёрдым членом на круглую, плавками обтянутую Мишкину булочку, и Мишке уже не хочется ни уворачиваться, ни отстраняться… конечно, это страшно - с пацаном, который тебя хочет… выебать хочет - в жопу… а с другой стороны - чего здесь страшного? Если раз… один раз попробовать - чего в этом страшного? Ничего… то есть, страшно, но страшно всё это не само по себе, а страшно то, что об этом кто-то узнает… вот что на самом деле страшно! Узнают пацаны, и - позора не оберёшься… известно, как к этому все пацаны относятся! Но это, если узнают… а если - никто не узнает? Если - всего один раз… Мысли Мишкины пута
ются, обрывается, вновь возникают, - Мишка не на шутку возбуждён, и в голове у него полный сумбур… ничего не понятно! И страшно Мишке это делать - подставлять свою "попочку", и нет у него никакой воли этому противиться…
- Что значит - "что"? Это самое… чувствуешь, какой он твёрдый? - Артём, с наслаждением сжимая, судорожно стискивая свои плавками обтянутые ягодицы, снизу вверх медленно двигает твёрдым членом по Мишкиной ягодице … и хотя всё это происходит через плавки, Мишка отлично чувствует, что член у Артёма действительно твёрдый… очень твёрдый! И ещё… стоя к Артёму задом, Мишка чувствует не только волнующую твёрдость чужого возбуждённого члена, но и сладостное, на искрящиеся разряды похожее покалывание у себя между ног - там, где туго стиснутый девственный входик. - Пойдём… отойдём немного, и ты… ты сам всё узнаешь. На словах это никак не объяснишь - это надо попробовать… - шепчет Артём, щекотливым дыханием обжигая Мишкино ухо. - Ну… чего ты боишься? Идём…
Где-то, совсем рядом, вздымая к небу фонтаны брызг, весело бесятся пацаны… парни, сидящие чуть в стороне - в тени одиноко растущего куста, неторопливо пьют из большущего термоса пиво… на небе - ни облачка, и солнце жарит, печёт неимоверно, - обычный полдень обычного летнего дня… под крону деревьев солнечные лучи почти не проникают, и потому в роще нет того обжигающего зноя, что царит на берегу, - в роще, прыгая с ветки на ветку, неугомонно щебечут птицы, и им, птицам этим, нет никакого дела ни до того, что происходит внизу.
- Ну… - шепчет Артём, обжигая Мишкину шею горячим дыханием. - Идём?
Артём просит Мишку, почти упрашивает, и… крепко стиснутый Артёмом, Мишка ничего не успевает проговорить в ответ - ни "да", ни "нет", как вдруг…
- Ми-и-и-и-ха! Ты где? - за массивом кустов раздаётся звонкий мальчишеский голос.
Этот голос похож на гром среди ясного неба: он врезается в уши так неожиданно, и звучит он так близко, что не только Артём, но и Мишка - оба они - на мгновение замирают… какое-то время - буквально две-три секунды - они стоят, не шевелясь, словно в оцепенении: возбуждённый Артём, одной рукой прижимая Мишку к груди, ладонью другой руки сжимает напряженный Мишкин член, в то время как сам Мишка, возбуждённый не меньше Артёма, застывает с выражением мучительной неопределённости на лице… наконец, Мишка первым приходит в себя:
- Пусти! - коротко, одними губами выдыхает он, энергично шевеля плечами, и Артём, послушно размыкая объятие, одновременно выдёргивает руку из Мишкиных плавок.
- Кто это? - едва слышно шепчет Артём, торопливо поправляя залупившийся член в плавках собственных… хотя, как ты его "поправишь"? Член несгибаемо торчит, и плавки от этого торчка недвусмысленно бугрятся - плавки у Артёма, несмотря на его торопливые усилия что-либо сделать-предпринять, дыбятся несгибаемым колом.
- Юрчик, - точно так же, едва слышным шепотом, отзывается Мишка; как и Артём, он точно так же торопливо пытается уложить в плавках член свой, и точно так же у него ничего не получается: клейко залупившийся Мишкин член торчит не слабее, чем у
