в квартиру. Открыл своим ключом дверь. Было тихо, пусто и слышно, как тикают часы. Походил по ней. Кошки тоже не было, она куда-то ушла. Стал складывать в пакет свои вещи: из платяного шкафа достал трусы, майки, футболки, старенький и теплый спортивный костюм, из ванной взял зубную щетку и бритвенный станок, еще что-то по мелочам. Все это было аккуратно сложено. Прошел на кухню, по привычке заглянул в холодильник. Гора темно-коричневых котлет, сморщившись от холода и прижавшись друг к другу, лежала в большой эмалированной миске. Взял одну и съел, подумав: «Это уже не мое». Сел на «свой» стул, оглядел еще раз кухню. Внизу, у раковины, в кошачьем блюдечке не было воды. Он налил ее туда. Уходить не хотелось. Хотелось еще оттянуть время. Стало жалко себя. Встав, подошел к старенькому серванту, выдвинул ящичек, достал чистый белый листок бумаги и ручку. Чуть подумав, написал: «Прости». Плюшевый мишка, подаренный Зае на день рождения, равнодушно смотрел своим черными блестящими пластмассовыми глазками.
Теперь можно было уходить. В прихожей, на столике оставил свои ключи. Еще раз огляделся и медленно, с сожалением, захлопнул дверь, которая тихонько скрипнула. «Смазать бы надо…» Не оглядываясь, стал спускаться по лестнице. И лишь при выходе из подъезда вспомнил, что забыл домашние тапочки. Остановился, думая вернуться, но ключей уже не было, да и плохая примета – возвращаться. Так и пошел, немного сгорбившись с пластмассовым пакетом в руке.
Из-за угла вышла кошка, посмотрела ему вслед изумрудными глазами, подняла хвост и потерлась об угол.
ВОЗВРАЩЕНИЕ.
Новая жизнь стала такой же привычной, как старая. Новые заботы, хлопоты, впечатления, новые друзья постепенно теряли новизну. Казалось, что все это уже было когда-то очень-очень давно, возможно, даже, в другой жизни; но потом забылось и спряталось в дальние и темные углы памяти, чтобы снова вспомниться и опять забыться. Все становилось буднично, неярко и привычно.
Квартира, в которой он сейчас жил, была большая, даже очень большая по городским меркам. Она была светлая, с высокими потолками и находилась в центре города. Но чего-то в ней не хватало - душа не лежала к ней.
Был толстый старый кот, который ничего не хотел делать: ни играть, ни гулять – то ли от старости, то ли от высокомерия; а может быть, скорее всего, от того, что был кастрированный.
«Бедный котик», - подумал он.
Было много горшков с комнатными растениями. Горшки, как и растения, имели причудливые форм. Сами растения занимали много места и были понатыканы везде: на подоконниках, на шкафах, сервантах, - большие стояли на полу. Утром хозяйка, просыпаясь, поливала их из пластмассовых небольших леек. В целом же, все это было бессмысленно и бестолково. И как-то безвкусно.
Когда-то давно, в детстве, он видел фильм о Чайковском с участием Иннокентия Смоктуновского. Не все, конечно, запомнилось, да и не все было понятно. Но несколько кадров четко отложились в его голове. Он вспомнил, как главный герой входил одетым в воду. Какой-то он был тогда некрасивый и неприятный. Кажется, он плакал. Было непонятно почему. Какая-то грубая женщина в белой фате почему-то смеялась. И удивительная музыка. Еще непонятная тогда , но завораживающе-прекрасная. Еще вспомнилось хождение композитора между большими ребристыми колоннами Казанского собора и какое-то мучительное напряжение на лице. То, что тогда было непонятно, сейчас стало понятно и знакомо. Появилась жалость к великому композитору и скромному человеку. Потом он еще читал о нем, о его жизни, пытаясь найти какую-то параллель с собой и своим мировоззрением. И опять возникал вопрос: «Почему я такой?» - тянувший за собой следующие вопросы: «Почему он такой? Почему такие люди существуют? Хорошо это или плохо?» Мучительные размышления всегда приводили к одному результату – если я существую, значит я создан природой, значит я такая же часть мира, как и все; не был бы нужен, меня бы не было.
Иногда, отвечая на вопрос об отношении Бога к таким, как он, он придерживался этой же точки зрения: "если я существую, значит я нужен". Да и вообще, отношения с религией у него были сложные. Он формировался в то время, когда в Бога особенно не верили. Да он и сейчас особенно не верил. Просто появилась такая мода.
Вспомнилось, как вместе с Заей много и много раз вместе слушали «Щелкунчика». Особенно Вальс цветов им нравился. Пришли к мнению, что это музыка любви. Любви красивой, сильной, страдающей. Любви к мужчине. В нее автор вложил сильное чувство. А цветы как-то не звучат.
Просыпаясь по утрам в большой квартире, ему все казалось, что вот сейчас он откроет глаза и будет все, как прежде. Будет старенький коврик с причудливыми рисунками висеть на стене, он будет спать на своей кровати, будет Зая суетится по хозяйству. Глаз не хотелось открывать. И тогда невольные слезы вытекали из глаз.
Он затосковал.
Как-то раз, во время домашнего обеда, когда они обедали молча, равнодушно, он отодвинул на краешек тарелки попавшийся лавровый лист. И продолжал кушать дальше. «Зая бы мне не положил лавровый лист в тарелку», - подумал он и почему-то по-детски обиделся.
В этот же день, вечером, он прошелся возле «их» дома, смотря вверх, на окна. Казалось, что сейчас Зая выглянет и помашет ему рукой. Но никого не было. Ноги как-то медленно и ватно уходили отсюда.
Он сел на скамеечке в скверике, раздумывая и неизвестно чего ожидая. К рядом находящейся урне подошел мужчина лет шестидесяти, небритый, грязноодетый, с седыми усами и взлохмаченными бело-черными волосами. Он стал ковыряться, что-то бурча под нос и доставая металлические банки из-под пива. Кидал их на землю и наступал ногой, сдавливая. Из некоторых выливал остатки желтого пива, которое с шипением уходило в почву, оставляя темные пахучие пятна. Сложив все помятые останки банок в черный большой пакет, не спеша пошел к следующей скамейки, возле которой тоже стояла урна.
Ему почему-то показалось, что это его знакомый, которого уже очень давно не видел. Хотел получше разглядеть лицо, но не удалось.
«Странно, что он здесь может делать?»
Он хотел его окликнуть, да как-то постеснялся.
«Нет, это не он», - успокоил он себя.
Недалеко на стене висел телефон. Подойдя к нему, он позвонил. Прозвучало несколько гудков. Он услышал голос Заи. Было плохо слышно и еще какой-то треск.
- Алло...алло, - пауза, - Вас не слышно... перезвоните.
Он повесил трубку.
Стало легче.
Еще несколько дней он мучился. Ему хотелось зайти, но было стыдно за свой уход, и за измену.
Однажды он вдруг внезапно очутился на «их» станции метро. Как это произошло, он и сам не мог понять. Он, вроде как, очнулся и стоит на эскалаторе. Вот и изображения пропеллеров, и бюст знаменитому летчику. Ноги сами понесли к «их» дому.
Дом был старый, с одной стороны светло-голубой. «Как я раньше не замечал этого цвета?» - подумал он.
Поднимаясь на четвертый этаж, он чувствовал, как стало заметно биться сердце то ли от предстоящей встречи, то ли от того, что давно не поднимался по лестнице. Нерешительно остановился перед дверью, рассматривая ее и вспоминая секреты ремонта. Вот эту кнопку звонка он покупал на Литейном. Вместе с Заей ее и ставили. Что-то не получалось, и он орал на бедного Заю.
«Как он воспримет сейчас меня?»
«А если у него кто-то есть?» - эта мысль неприятно поразила его. – «Вряд ли. Зая не изменит мне».
Он все еще стоял возле дверей, чего-то ожидая и не решаясь нажать на кнопку «своего» звонка.
Показалось, что за дверью кто-то или что-то зашебуршало. И рука, уже готовая нажать на кнопку, вдруг резко отстранилась.
Но было тихо.
Надо было решиться.
Зачем-то зажмурив глаза, он нажал на кнопку. Услышал, как приглушенно за дверью прозвенел звонок. Но никто не открывал. Он подождал несколько мгновений и снова надавил на кнопку.
Опять тихо.
Осмелев, он стал еще давить. И, разозлившись, подумал:
«Где он ходит?»
Неожиданно дверь, заскрипев, открылась. И такое знакомое, родное лицо взглянуло на него. На нем отразились удивление, радость и растерянность. Очки, и так увеличивающие глаза, показали, как они расширились. Смущенная, чуть виноватая, улыбка возникла на лице.
- Можно?
- Входи.
