исказилось каким-то болезненным выражением.
- Делайте, что хотите, - только и сказал он, вернувшись в каюту и захлопнув за собой дверь.
- Ну, что, ребятки? Наша взяла! – улыбаясь, обернулся к ним боцман.
***
Появление второго юнги было встречено на корабле с подлинным энтузиазмом. Как ни много матросы поначалу трахали Никиту, его «заместителю» досталось ещё больше. Но тот не жаловался. В общей каюте для Юрки разложили на полу широкий матрас и отгородили его занавеской. Почти всё время красавчик валялся голый на этом матрасе, ведя приём жаждущих его тела матросов. Занавеску не всегда задергивали, и Никита имел возможность регулярно видеть, как имеют Юрку. Ему нравилось смотреть на это. Зрелище было возбуждающим. А сладострастные стоны второго юнги не оставляли места для сомнений в том, что Юрка получает истинное удовольствие. Тот старался раздёргивать занавеску почаще, ему нравилось, когда на него смотрят. Он любил показывать себя матросам. Прогибался, как кошечка, демонстрируя всем желающим свою пухлую попку с неприлично разработанной дырой. Ещё он умел сжимать её, потом расслаблять, так, что дырка то открывалась, то закрывалась. Это у любого вызывало стояк. И его ебали снова и снова.
Особенно Юрка любил матросов с большими членами. Был в экипаже один татарин, которого парень с особым удовольствием обслуживал, поскольку хуй у того был, как у коня.
- Асанчик, - сладко шептал Юрка со своего матраса, едва завидев татарина, - иди ко мне, - и призывно двигал попкой.
Асан всегда охотно откликался на этот призыв, и Никита вновь и вновь наблюдал, как на спине у блондина появляются бисеринки пота, когда он выгибает спину от удовольствия, доставляемого ему этим огромным хуем.
Ещё Юрка любил сосать. Иногда по два-три матроса обступали его, спустив штаны, а он сидел на полу и поочерёдно с жадностью сосал их члены, сладко причмокивая.
Иногда он поднимался на верхнюю палубу. Но и здесь его не оставляли в покое. Матросы сразу лезли к нему обжиматься. Лапали его, как хотели. Только присутствие капитана могло заставить их не распускать руки.
Капитана Юрка боялся. По крайней мере, до одного случая. Как-то утром паренёк вышел на палубу, где его тут же стали тискать матросы. Он, разумеется, не сопротивлялся, а напротив, стал в ответ поглаживать их вздыбленные бугорки на штанах. Во время этой эротической сцены вдруг, откуда ни возьмись, появился капитан. Увлечённые матросы его поначалу не заметили. Фролов некоторое время наблюдал за тем, как постанывающему Юрке несколько мужиков залезают в штаны. А потом крикнул:
- Эй, ты, сучонок!
Матросы, моментально оставив пацана, рассыпались по палубе. Юрка, подтягивая сползшие штаны, испуганно воззрился на капитана.
- Иди со мной! – скомандовал тот и быстро пошёл в направлении своей каюты. Юноша, разумеется, послушно поплёлся за ним.
Лишь спустя два часа Юрка вновь поднялся на палубу. Двигался он как-то осторожно, широко расставляя ноги. Взволнованный Никита подошёл к нему.
- Что он тебе сделал?
Юрка посмотрел на своего товарища и блаженно улыбнулся..
- Понятно, - усмехнулся Никита.
- Тебе повезло, что он тебя не имел, - хмыкнул блондин. – Ты бы видел его размер!
С того дня Юрка стал регулярно пропадать в каюте капитана.
Жизнь Никиты на судне как-то устаканилась. На его задницу больше ни один человек не покушался. Оно и понятно: никакой конкуренции с гиперсексуальным блондином он не выдерживал. И не только потому, что Юрка был красивее. Просто тот был, к тому же, несколько женоподобен. А у Никиты была внешность нормального мужика, никакой хрупкости и изящества.
В Гельсингфорсе Никита отметил свой семнадцатый день рождения. Во время стоянки Юрку ненасытные матросы всё-таки отпустили, и они вдвоём с Никитой два дня к ряду бродили по городу – за границей оба были в первый раз. Город Никите понравился, хотя он совсем не соответствовал своему резковатому и грозному названию, оказавшись аккуратным и тихим европейским городком.
Ещё одна приятная неожиданность ожидала здесь Никиту: ему выплатили жалование за первую половину пути. Видимо, капитан хотел дать матросам возможность купить что-то за границей. Но Никита ничего тратить не стал. Узнав в Архангельске, что такое голод, он стал очень бояться безденежья.
На обратном пути снова проходили через Выборг, где запланирована была трёхдневная стоянка. Опершись на борт, Никита и Юра смотрели на приближающуюся старинную крепость.
- Не желаешь вернуться на своё прежнее место? – с улыбкой спросил Никита.
- Уже подумываю об этом иногда, - наморщив нос, ответил блондин. – Но пока ещё рановато. Вот через месяц, когда до Архангельска дойдём, я думаю, они меня совсем укатают. Тогда и сойду.
- Ну, как знаешь. Покажешь мне город сегодня? Ты здесь всё-таки жил столько…
- Не-е, я сегодня в город не пойду. Вся команда в увольнение идёт, а я хочу остаться здесь и отоспаться как следует.
- В объятиях капитана? – ехидно спросил Никита.
- С ним, пожалуй, отоспишься, - хмыкнул в ответ Юрка.
В одиночестве Никита отправился бродить по городу.
Сперва он по старой памяти навестил кабак, где познакомился с Юркой. Затем пошёл на рынок у "Толстой Катьки" – так местные жители называли приземистую круглую башню недалеко от набережной. Торговый день был в самом разгаре, и народу на рыночной площади хватало. Никита ничего покупать не собирался, но кошелёк с выданным в Гельсингфорсе жалованием с собой захватил – ему приятно было ощущать эту тяжесть в кармане. И чуть за такую радость не поплатился.
К счастью, ощущение тяжести и спасло его от очередной полосы безденежья: в какой-то момент Никита почувствовал, что кошелёк перестал оттягивать карман, и в последний момент успел схватить за шиворот чумазого пацана лет двенадцати, в загребущие руки которого перекочевала никитина собственность.
- Ай, дяденька, пустите! – заверещал тот.
Кошелёк, звякнув, упал на землю. Никита поднял его свободной рукой, но воротник пацанёнка не выпустил. Тот верещал и извивался, словно уж. Вокруг стал собираться народ. В чём дело, люди поняли сразу, и Никита удивился тому, как озлобленно рыночный люд накинулся на пацана. Видно, воровство в торговых рядах всех уже порядком достало.
- Вот ведь паршивец, а? Такой маленький, а уже в уголовку метит!
- В участок его сдать, и все дела!
- Уши ему надрать хорошенько!
- Щас мы тя быстро пристроим, рожа бандитская!
Опешивший от такой агрессии Никита всё ещё держал пацана за ворот, а тот только тихонько и испуганно хныкал:
- Отпустите, дяденька…
Кто-то позвал полицию. Рослая фигура полицейского, выросшая за чужими спинами, раздвинула плечом толпу:
- В чём дело, граждане? Что за шум!
- Да вот, господин полицейский, мальчишка кошелёк украл. Беспризорник, наверное, - выкрикнул какой-то хлыщ из толпы.
И тут Никита вышел из ступора.
- Ничего он не украл! – вдруг неожиданно для самого себя заявил он. – Я его знаю. Мы просто поссорились.
- Как же не украл?! – возмутилась торговка рядом.
- Ничего он не украл!! – снова гаркнул Никита. – И он не беспризорник. Я знаю, где он живёт. Я его сейчас к родителям отведу!
И с этими словами Никита вместе с пацаном стал пробираться через толпящийся народ к краю рынка. Толпа ревела и возмущалась, но остановить их никто не решился. Полицейскому, видимо, тоже неохота была разбираться, и он позволил им беспрепятственно покинуть место происшествия. Как только они завернули за угол, оставив позади озлобленных торговцев, Никита выпустил воротник пацана.
- Ладно, парень, давай вали отсюда, пока цел, – он развернулся и зашагал прочь по улице.
Спустя пять минут он обернулся и с удивлением увидел всё того же пацанёнка, следующего за ним на некотором удалении.
- Тебе чего?
- Ничего, - ответил тот, словно бы даже обидевшись на такой вопрос.
- Ну, так иди отсюда!
Никита зашагал дальше. В конце улицы он снова обернулся. Пацан по-прежнему был тут.
- Ты чего за мной ходишь, а?
Тот опустил голову и ничего не ответил, разглядывая придорожную траву. Никита присмотрелся к нему повнимательнее. "А ведь действительно, наверное, беспризорник… И идти-то ему, небось, некуда… Так, ну а я что с ним делать буду?". Пацан подошёл чуть поближе и спросил:
- Ты моряк?
- Нет, я Папа Римский! По одежде, что ли, не видно?
Паренёк смутился и вновь опустил голову. Никита
