А вы не шумите!
- О боже! Он ещё диктует, как мне себя вести!
- А что мне остаётся делать, Татьяна Фёдоровна, дорогая?
Он по-прежнему стоит, наклонившись над нею, продолжающей сидеть на стуле. Одна его ладонь сжимает её грудь, а другая пытается поймать за подбородок яростно крутящуюся из стороны в сторону голову. Но так как это у него не получается, ему приходится переменить тактику. Отпустив её на секунду, Женя заходит за спинку стула, и не успевает она вскочить, как схваченная пропущенными подмышки руками вынуждена снова опуститься. Теперь уже обе её груди находятся в полной его власти, а мочка уха испытывает нетерпимо сладостную (уж ему —то это ведомо!) щекотку от прикосновения его губ, тело обмякает, и силы для сопротивления кончаются. Но от поцелуев в рот ей всё ещё удаётся уклоняться.
- Боже мой, ну что мне с вами делать, Евгений Алексеевич?
- А пока ничего, — тихонько говорит он, по-прежнему склоняясь к её уху. — Позвольте мне только засвидетельствовать вам, что и вы тоже не можете не нравиться.
- Это забавно слышать, — отвечает она, поворачивая к нему своё лицо. — И вдвойне забавно слышать это от молодого человека, который, может быть, годиться мне в…
Договорить ей не довелось, ибо уста её оказываются запечатанными поцелуем. Через какое-то время она разжимает губы, а затем и зубы, позволяя тем самым его языку соединиться с её языком. Но едва только она замечает, что его пальцы принимаются расстёгивать верх её платья, как, вцепившись в его кисти, с новой силой пытается вскочить и вырваться из его объятий.
- Что вы делаете?..
- Любопытствую, Татьяна Фёдоровна…
- Но вы же ставите меня в неловкое положение!.. Ясно, чего вам от меня надо… Но поймите, что мне это ни к чему!..
- Вы уверены?..
- Ещё бы!.. Вы смеете в этом сомневаться?..
- Увы, да!..
И, несколько раз быстро поцеловав её, продолжает:
- Вполне возможно, что рассудком своим вы искренне это отвергаете, но чувства ваши могут диктовать совершенно иное поведение.
- Ну, как же мне доказать вам, что это не так?
- Очень просто… Вернёмся к моему предложению поспорить на счёт того, какова сила эротики, подвергнув себя её испытанию.
- Спорить не буду. А в чём будет заключаться испытание?
- В чтении друг другу стихов из поэмы.
- Всего-то? Давайте! Готова даже поспорить… Только на что?
- На американку!
- Э, нет!
- Отчего же? Чего вы боитесь? Ведь если вы не выдержите испытания и я воспользуюсь вашей слабостью, то каких ещё требований от меня вам следует опасаться? Точно также и мне, потерпевшему поражение, будет уже всё равно, чего вы от меня захотите…
- Пожалуй, вы правы… А в чём конкретно будет заключаться испытание, в каких условиях проходить? И как мы будем судить о том, что кто-то выиграл, а кто-то проиграл?
- Давайте присядем к столу, нальём, выпьем слегка, закусим ещё немножко, а заодно и обсудим, что и как.
- Давайте! Только я пить больше не буду.
- Тогда не буду и я… Мы должны находиться в равных условиях… Но, если я окажусь в проигрыше, то надеюсь вы не станете возражать, если я с отчаяния упьюсь в стельку?
- Ну зачем же прямо так? Может, нам не стоит и затевать этот спор, раз вы уже сейчас говорите об отчаянии?
- Ни в коем случае!
- Ну тогда я, пожалуй, составлю вам компанию… Налейте и себе и мне малость… Итак, я слушаю ваши соображения…
- Мне кажется, что лучше всего чтение сделать взаимным, часть читаете вы, часть — я. Сидеть нам следует рядом, чтобы можно было следить глазами за текстом, читаемым партнёром.
- А ради чего?
- Ради взаимного контроля, дабы чтец, не дай бог, чего-нибудь не пропустил.
- Вы не верите мне?
- Доверяй, но проверяй!.. Так как чтение займёт не одну минуту, то неплохо было бы на это время расположиться не на стульях, а в мягких креслах… Я их тут вчера, вроде, видел. Куда они делись?
- Когда я прибиралась, то задвинула их в спальню… Вынести?
- В спальне, говорите? Давайте вынесем… А, может, будет лучше, если мы сами там расположимся, чтобы нас, не дай бог, не услышала Света? Ведь чтение это совсем не для детских ушей…
- Пожалуй… Ну, а как мы определим, кто выиграет?
- Очень просто: или я добьюсь своего, или вы устоите перед моими ласками…
- Какие ещё такие ласки? Мы же договаривались только о чтении и слушании…
- А как же иначе определить победителя? У вас по этому поводу есть какие-то другие соображения?
- Да, вроде бы нет, но как-то странно всё это…
- Чего странного-то, Татьяна Фёдоровна? Разве я вас уже не ласкал, разве не целовал?.. Но вы же устояли!.. И ваша задача — устоять ещё раз, несмотря на дополнительное раздражение, которое, несомненно, вызовет чтение… Ведь в чём суть нашего спора? Вы утверждаете, что это раздражение одного свойства, я же — что совершенно другого, прямо противоположного… Пусть практика нас и рассудит…
- Да, удалось вам уговорить меня пуститься на эту авантюру!.. Я же говорила, что вы опасный человек!.. Ну что ж, посмотрим, кто кого… Идёмте!..
- Книжицу возьмёте?
- Она там. Я же говорила вам, что ночью читала её.
Спальня оказывается довольно просторной комнатой с одежными шкафами по обе стороны от двери, широкой деревянной кроватью у одной стены, диваном у другой и туалетным столиком с зеркалом в простенке между окнами. Четыре кресла стоят посредине комнаты.
- Может, нам лучше будет расположиться на диване? — спрашивает, оглядываясь, Женя. — И торшер, наверно, туда стоит подвинуть от постели…
- Не будем менять условия… К тому же около дивана нет розетки для торшера. Не дотянется провод от него и к креслам. Пожалуйста, подвиньте два из них к нему. А верхний свет действительно можно выключить.
Не без тайной мысли он переставляет два кресла спинками вплотную к голове кровати, садиться на одно из них и включает торшерную лампу. Взглянув на часы, с удовлетворением замечает, что уже далеко за двенадцать… Хозяйка вынимает из ящичка туалетного столика тетрадку в коленкоровой обложке и, усаживаясь рядом, протягивает её ему:
- Начинайте!
- «В одной из провинций Российской земли три гордые девы красой расцвели…» Не помните, на начало какого стихотворения, которое нас в школе заставляли выучивать наизусть, напоминают эти строки?
- «В песчаных степях Аравийской степи три гордые пальмы высоко росли…» Лермонтов!
От радости узнавания Татьяна Фёдоровна внезапно смеётся и продолжает цитировать:
- «Родник между ними из почвы бесплодной журча пробивался волною холодной, хранимый, под сенью зелёных листов, от знойных лучей и летучих песков».
- Молодчина!.. А теперь вернёмся к нашим девам: «Отец их, чиновник, сухой и холодный, служил, собирая металл благородный, хранимый друзьями и силой чинов от разных и тайных, и явных врагов». Видите: не только ритм, но и рифмы совпадают!.. Каково продолжение у Лермонтова?
- «И многие годы неслышно прошли; но странник усталый из чуждой земли пылающей грудью ко влаге студеной ещё не склонялся над кущей зелёной, и стали уж сохнуть от знойных лучей роскошные листья и звонкий ручей».
- Ну, просто здорово! — прерывает он: «И многие годы неслышно прошли. Ни Кате, ни Оле, ни даже пред Таней гусары не делали пылких признаний»… Что там дальше у Михаила Юрьевича?
И нежно берёт её руку, покоящуюся на подлокотнике, в свою. Никак внешне не прореагировав на это прикосновение, она продолжает:
- «И стали три пальмы на бога роптать: «На то ль мы родились, чтоб здесь увядать? Без пользы в пустыне росли и цвели мы, колеблемы вихрем и зноем палимы, ничьей благосклонный не радуя взор?.. Не прав твой, о небо, святой приговор!» »
И замолкает, ожидая услышать другой вариант этого отрывка.
- «И грации стали на бога роптать: «Иль старыми девами нам умирать? В глуши, без мужей росли и цвели мы, влюблялись и жгучим желаньем томимы, мужчинам не радуя пламенный взор» ».
- «И только замолкли, — в дали голубой столбом уж крутился песок золотой, звонков раздавались нестройные звуки, пестрели коврами покрытые вьюки, и шёл, колыхаясь, как в море челнок, верблюд за верблюдом, взрывая песок. Мотаясь висели меж твёрдых горбов узорные полы походных шатров; их смуглые ручки порой подымали, и чёрные очи оттуда сверкали… И стан худощавый к луке наклоняя, араб горячил молодого коня».
- И у нас то же самое: «И только что лепет упрёков умолк, — вдали запылил кавалерии полк. Угольнички милых гусарских капор. Бряцание сабель, уздечек и шпор. И тучное
